Хун-Каме произнес одно слово, и лед, сковывавший мама, тут же растаял. Затем он развязал веревку, и мам вытащил из кармана деревянную шкатулку, инкрустированную перламутром. Внутри лежало отлично сохранившееся ухо. Бог прижал его к голове, и ухо приросло, словно его никогда и не отрезали.
– Я так понимаю, мы остаемся дружными кузенами, – сказал мам, потирая руки. – И мне теперь позволено будет уйти?
– Иди уж, наслаждайся ночью.
Воспрянув, мам проказливо вскинул бровь.
– Ночь бы удалась, если б я смог испробовать сладость твой красотки. Позволишь ей потанцевать со мной? – Он подмигнул Кассиопее. – Как же мне нравятся смертные женщины! Раз мы снова друзья, братец, дай мне погреться рядом с ней, после такого колотуна, знаешь ли…
– Я сейчас дам тебе пощечину, – прервала его тираду Кассиопея.
– Иногда я не против хорошей пощечины, иди ко мне, крошка…
– Поищи развлечений в другом месте, – сухо заметил Хун-Каме. – И извинись перед леди за грубость.
– Ах, какие мы чувствительные! Я просто пытался быть дружелюбным, но если не вышло, я, пожалуй, пойду. Нет смысла оскорблять Смерть и его… хм, прислужницу. Приношу извинения, мисс. Всего хорошего, братец.
Мам закурил и, посмеиваясь, направился по переулку к шумной толпе, вскоре он исчез из виду.
– Спасибо, – сказала Кассиопея Хун-Каме.
– Напрасно ты благодаришь меня за такие мелочи.
Кассиопея кивнула. Действительно, мелочь. Он заступился за нее, потому что она была ему нужна. Тем не менее ей было приятно. Никто никогда не защищал ее, и она не могла не испытывать благодарность. Она снова забыла про его истинную природу и видела в нем мужчину.
– Леди Тун, прошу пойти со мной, нам нужно поработать, – сказал Хун-Каме, увлекая ее за собой.
– Поработать над чем?
– Теперь, когда я вернул ухо, я слышу голос психопомпа[20]. Давай найдем подходящий перекресток.
– Не понимаю, о чем ты.
– Увидишь, – сказал он.
Они уходили все дальше от центра города, и людей становилось все меньше. Дома по обеим сторонам улицы стояли тихие, как надгробия на кладбище. Белый костюм Кассиопеи отражал свет луны, а черный костюм ее спутника сливался с темнотой, лишь серебро искрилось.
Дома закончились, и теперь они шли по узкой тропинке. Кассиопея взглянула на небо, ища Шаман Эк, звезду, которую европейцы зовут Полярной. Она была символом бога с головой обезьяны, которому на обочинах дорог оставляют в качестве дара смолу копайского дерева. Покосившись на Хун-Каме, девушка подумала, что этот обезьяноголовый бог и правда существует, хотя в церкви им говорили, что все это глупости.
Мимо пролетел мотылек, и Хун-Каме протянул руку, словно бы подзывая его. Мотылек сел на его ладонь. Закрыв ее, бог раздавил насекомое, затем высыпал сероватую пыль на землю. Он произнес несколько слов, которые Кассиопея не поняла. Это был странный язык, видно, очень старый. С того места, куда упала пыль, начал подниматься дым, как будто зажгли жаровню. Дым принял форму собаки, потом человека, потом птицы, потом… Кассиопея пыталась распознать фигуру, но не смогла.
– Приветствую тебя и благодарю, что ответил на зов, – сказал Хун-Каме. – Ты знаешь меня?
– Принц Беззвездной ночи, Первый сын Шибальбы. Ты бог без трона. Я знаю тебя, – голос был низкий и напоминал тлеющий огонь.
– Тогда ты понимаешь, что должен следовать моему приказу, – высокомерно сказал Хун-Каме, прижимая руку к груди. – Я хочу знать, где прячется то, что принадлежит мне.
– Я задолжал тебе три ответа, три и дам.
Дым поднялся и навис над ними. Кассиопея увидела два черных глаза, смотревших на нее, и перестала дышать.
Голос снова зазвучал:
– Город на озере, Теночтитлан. Глубоко в засушливых пустошах, Эль-Пасо-дель-Норте…
Молчание.
– Где еще? – потребовал Хун-Каме.
– В Нижней Калифорнии, – неохотно сказал голос. – Терра Бланка, Белая Земля у моря… Ты найдешь свою судьбу, Повелитель Шибальбы, но также и свой рок, потому что твой брат хитрее и сильнее, чем ты думаешь.
– Не читай мне нотаций, – ответил бог.
– Я говорю правду, а дальше как сам знаешь.
– У кого находится то, что принадлежит мне?
– Спроси об этом призраков или колдунов, о Повелитель. Я дал тебе три ответа и предупреждение, а большего даже такой бог, как ты, потребовать от меня не может.
– Тогда я отпускаю тебя.
Дым заколебался, просочился в землю, как просачиваются дождевые капли, и исчез. Ночь вокруг дрожала, словно прощаясь с призраком.
– Ты слышала, куда нам направляться, – сказал девушке Хун-Каме. – Завтра едем в Мехико.
Они вернулись в пансион. Было поздно, и дверь уже заперли, но Хун-Каме без труда открыл ее. Кассиопея, вымотанная событиями ночи, не раздеваясь упала на кровать и крепко заснула.
На следующий день они сели на поезд в Мехико, город, поглотивший Теночтитлан. Поезд был вечерним, и Кассиопея не могла полюбоваться пейзажем. Хотя чем там любоваться – болота, кустарники и ряды пальм. Изредка мелькали селения – хижины с бамбуковыми стенами, между которыми полоскалось белье, развешенное на просушку.
