– Хоть бы и вправду каменюга какая на нас упала! Вот так раз! И отмучались! А то эти, – перевела она взгляд на телевизор, желая высказать чиновнику всё, что думает, но того на экране уже не было. Вместо лоснящегося лица экран демонстрировал скопление людей, заполнивших какую-то площадь и прилегавшие к ней дороги. Заинтересовавшись, Анна приподняла пульт и, включив звук, прислушалась.
– Невиданное единение людей, – немедленно ворвался в комнатку отдыха воспитателей восторженный голос дикторши: – Все, собравшиеся в этот час на Садовом кольце, славят Богородицу, обращая свои молитвы к Её Звезде, воссиявшей на нашем небосклоне около месяца назад. Нам передают, – она на миг смолкла, и продолжила, когда вид площади сменился чередой фотографий московских улиц и дворов: – Что по всему городу люди выходят на улицы, спеша высказать свою любовь Ей!
Картина сменилась и теперь на экране показалось помещение храма, битком набитого народом.
– Желанию служить Ей, – продолжила дикторша, чей голос просто звенел от восторга: – Полны все! Вы видите, как первые люди нашей страны, охваченные любовью, молятся рядом с простыми гражданами, спеша воздать славу нашей госпоже! – Камера чуть надвинулась и Анна, узнав первые лица страны, стоявшие на коленях и часто крестящиеся, фыркнула, нашаривая на пульте кнопку отключения.
– Видела бы ваша Богородица мою ведомость, – проворчала она, отыскивая взглядом звёздочку: – А ещё лучше, чтобы эти, – мотнула она головой в сторону экрана: – Вот тогда…
Звезда, ровно мерцавшая посреди ясного неба, вдруг моргнула, словно услыхав её слова и в следующую секунду, сознание Анны, наполнило умиротворение и спокойствие.
– И чего это я? – Не отрывая глаз от звезды и крестясь, протянула она: – Ведь что? Деньги есть, грядки тоже. Вот курочек заведём, Васенька, сыночек, поможет – не всё же ему в школе штаны просиживать? Толку-то от этих знаний, когда жрать нечего. Ну да ничего – картошка есть – выживем. Ну а что денег мало, так не страшно это. Не были богатеями и не будем. А там, глядишь и Богородица, дева чистая, поможет. Помолимся ей, а она и приметит нас. Она поможет, она всем помогает – только молиться искренне надо, от сердца. Вот президент – ну на что умный, так молится же. Не побрезговал – со всеми нами, простыми людьми, поклоны бьёт. А раз он так делает, то и нам нужно, он-то чай, поумнее нас будет. Да, светлая? Да, непорочная?
Сложив руки перед собой она с надеждой смотрела на звёздочку, рассыпавшую по небосклону полные любви тонкие лучики.
Автобуса не было уже около двадцати минут и Виктор, уже конкретно продрогший на пронизывающем ветру, уже заходил на третий круг, ругая задержавшегося водителя.
Питер, куда его семья переехала несколько лет назад, он так и не полюбил, не сумев акклиматизироваться после тёплых вод Чёрного моря, где его отец, кадровый военный, тянул лямку в бригаде РЭБ, охранявшей южные границы страны. Там, по сравнению с промозглым Питером был рай и никакие прелести Культурной Столицы страны не могли изменить его отношения к новому месту жительства.
С трудом сдерживаясь, чтобы не застучать зубами, Виктор по плотнее запахнул куртку и с завистью покосился на коренных петербуржцев, которые, как ему казалось, были все напрочь промороженными личностями, привычно не обращавшими внимания на холодную водяную взвесь, швыряемую им в лицо капризным балтийским ветерком.
Поёжившись, он, помня уроки отца, сжался и, продержав мышцы в напряжении несколько долгих секунд, расслабился, позволяя крови усилить ток по порядком озябшему телу. На пару минут этого упражнения должно было хватить, а там и автобус подъедет.
Ведь должен же он появиться! Должен, если только…
Если только водитель, злостно пренебрегая своими обязанностями, не остановился за углом, где располагалась пончиковая, предлагавшая своим посетителям посыпанные сахарной пудрой пончики, горячий, прямо-таки раскалённый чай, или кофе.
Чувствуя, как холод вновь начинает пробирать его до костей, Виктор вновь сжался, и мысленно представив себе пончиковую, зло ощерился, будучи совершенно уверенным, что водитель именно там и сидит, наслаждаясь теплом и свежей выпечкой. А куда ему спешить? Не ради же пассажиров? Что ему до них – своё брюхо важнее!
