Кирвен понимала, что он прав: ее присутствие не поможет. Ей предстояло перенести пытку, как и Венну придется пережить то, что задумал Ванху. Она изо всех сил старалась не задавать лишних вопросов.
– Лифт прибыл, – сказала Кирвен, указывая на устройство, подвешенное к кранам. Она подумала, что оно выглядело слишком хрупким, чтобы выдержать вес грузов и людей, которые его ждали. – Галдерин, – продолжала она, – проводи Венна к лифту. – Он кивнул, взял ребенка и увел. Ванху остался, дожидаясь, что скажет Кирвен. – Я хочу, чтобы ты знал, Ванху, – негромко продолжала она, – если мой ребенок не вернется из леса, я сдеру с тебя кожу. Потом подожду, когда твой капюшон отрастит новую, и сдеру ее с тебя снова. Такой будет твоя жизнь.
Он улыбнулся, а потом тихо рассмеялся.
– Конечно, Высокая Леорик, – сказал он. – Как жаль, что у вас нет капюшона. Из вас получился бы превосходный Рэй.
Головная боль. Отвратительный вкус во рту. Боль в костях. Камера.
Такими были первые мысли лесничего, когда он очнулся. Совсем неплохие, ведь они были правдивыми,
Камера была одной из четырех в сыром подвале, их разделяли прутья, сделанные из закаленной лозы. Никакого уединения для узников – хотя сейчас он находился здесь один.
Внутри плохо пахло, но этим свойством обладали все тюрьмы, в которых он побывал, и его характер, гнев, сидевший внутри, который он тщательно контролировал в детстве, сейчас им овладел.
– Значит, проснулся?
Тюремщица стояла у прутьев, наблюдала за ним и ела какую-то кашу. Вырезанная из дерева рука, в которой она держала миску, была гладкой и блестящей, в отличие от кожи, бугристой и шелушившейся, и сквозь коротко подстриженные волосы просвечивали ее неровности. Не вызывало сомнений, что она пострадала во время сражений, потому что женщина походила на старого солдата. Кахан видел такое у тех, кто пережил огонь капюшона. Его последствия не проходили после того, как исчезала первая боль, – кожа сохла, так капюшон разрушал дух того, кем питался.
– Да. Я проснулся, – сказал он и пожевал ртом, пытаясь избавиться от отвратительного вкуса. – За что я здесь сижу?
Рядом с ее столом стоял его прислоненный к стене посох.
– За бродяжничество, – сказала она с набитым кашей ртом.
Он почувствовал себя немного лучше. Бродяг попросту выгоняли из города. Если бы его посадили в тюрьму за святотатство, наказание было бы намного хуже.
– У меня были деньги в сумке, и довольно много. – Его рука поднялась к груди. Кошелек с деньгами исчез, но его это не удивило.
– Но не после того, как ты рассчитался за корнинга и заплатил штраф за то, что выпустил его в городе.
Он хотел возразить и сказать, что не выпускал его в городе, но решил не тратить силы. Это все равно не имело смысла. У них наверняка найдется множество свидетелей среди стражников, которые скажут, что все так и было, а содержимое его сумки, вне всякого сомнения, разделили между солдатами и офицерами. Чужаки не могли рассчитывать на справедливость в таких местах, как Большой Харн, тем более бесклановые. Налоги оплачивали войну на юге, деньги забирали у городов, и никто не думал о милосердии или доверии.
– Ты отпустишь меня в первую восьмерку? – спросил Кахан.
Она смотрела в миску.
– Уже два из первых восьми, ты очень неплохо поспал. Да, ты уйдешь отсюда через час или около того, когда станет светло, – сказала она, продолжая жевать.
– Небесный плот еще здесь?
– Да, и останется еще на некоторое время.
– Хорошо, – сказал он и убрал волосы с лица.
Они украли даже маленькое деревянное кольцо, которое он использовал, чтобы скреплять длинные волосы на затылке.
– Я хочу попроситься в команду плота и убраться отсюда.
Она пожала плечами, отвернулась и села за маленький столик, повернувшись к нему спиной.
Поставила миску с кашей на стол и потянулась деревянной рукой за бутылкой.
Ее пальцы заскрипели, когда сомкнулись на горлышке.
Должно быть, она оказала услугу важной персоне: ее рука была сделана из виллвуда, а такие вещи стоят дорого. Плоть деревьев Вирдвуда сражается с резчиком, выращивает хребты и шипы, когда его обрабатывают. Вирдвуд обижается на всякого, кто приходит, чтобы забрать его богатства.
Тюремщица не обращала на него внимания, то и дело прикладываясь к бутылке. Кахан попытался найти удобное место на жестком полу, прекрасно понимая, что между тем, выпускают тебя или отпускают, существует огромная разница.
