Тюремщица не стала его кормить, хотя дала солоноватой воды, которая перекатывалась в его пустом желудке, – он попытался с ее помощью избавиться от отвратительного вкуса во рту. Исправить ничего не удалось, но теперь он знал, откуда брался отвратительный вкус.
Он сидел и терпеливо ждал освобождения. Наконец тюремщица попросила его встать и вытянуть руки через решетку, чтобы она завязала их веревкой.
– Ты думаешь, бродяга настолько опасен, что его нужно связать? – спросил он.
Женщина не ответила. Она сильно качалась, и Кахан подумал, что она опасалась того, что не сможет внятно произносить слова. Он смотрел, как работала ее деревянная рука – красивая вещь, исключительное мастерство. Должно быть, ее статус сильно упал с тех пор, как она заслужила руку.
– Пойдем, – невнятно пробормотала она, открыла клетку и вытолкнула его наружу.
– Ты возьмешь мой посох? – Он кивнул в его сторону. – Он мне дорог как память.
Она перевела взгляд с него на посох, пожала плечами и взяла его.
– Туда, – сказала она, кивая в сторону двери.
Она подтолкнула его в спину концом посоха, и они вышли из тускло освещенной тюрьмы на маленький, ярко освещенный дворик, где пахло навозом. В центре находился огромный плот, который держали на плаву большие летучие пасти, привязанные под деревянным днищем, и тянули четверо короноголовых. Их требовалось подстричь, в противном случае шерсть сваляется и их будет невозможно продать.
На плоту стояло четыре клетки. В двух находились печальные мужчины, грязные, дрожавшие и обнаженные. Они не обратили на Кахана внимания, погруженные в свои страдания.
Плотогон оглядел Кахана с головы до ног и кивнул тюремщице. Кахан позволил ей отвести себя в тесную клетку, тюремщица ее закрыла и развязала веревку. Затем они с плотогоном исчезли, но скоро вернулись с сетью из бладдер-травы. С ее помощью они оценили вес Кахана, лениво перебрасываясь словами, как делают умелые работники. Он услышал, как тюремщица прошептала плотогону:
– И не забудь: все, что ты получишь, мы поделим.
После чего, пошатываясь, зашагала обратно в тюрьму, к своей бутылке.
Плотогон поднял посох Кахана с пола, изучил резьбу, довольно улыбнулся и положил его на плот.
Сначала Кахан подумал, что проведут его мимо горожан, которые будут швырять самой разной дрянью, которая попадется им в руки. Такие развлечения популярны в городах, – считается, что это должно заставить бродяг не возвращаться.
Он с облегчением обнаружил, что они обошлись без этого.
Они покинули Большой Харн через задние ворота и двинулись по дороге прочь от города и небесного плота, где он рассчитывал найти работу. Кахан посмотрел вперед и увидел две фигуры на обочине дороги. Неподвижные, как камень, и такие же серые. Возрожденные, приходившие к нему на ферму, следили за ним, дожидаясь сигнала, который он не собирался им подавать. Он не доверял возрожденным, хотя они были наводившими ужас воинами, но из того, что он про них знал, являлись тупыми инструментами. Они убивали врагов, а также всех, кто выглядел как враг, забывались в сражении, получая радость от смерти.
К тому же он был не тем, кто им требовался. Он не хотел и не мог стать таким. Это перестало быть частью его жизни. Он потерпел поражение. Оказался неполноценным. Кахан повернулся в клетке так, чтобы не видеть возрожденную, которая опустила забрало – именно она разговаривала с ним на ферме, – и обнаружил, что смотрит на другую возрожденную: она также опустила забрало и повернула лицо в его сторону, продолжая следить за ним, когда плот проплывал мимо. Кахан вновь пошевелился, теперь он смотрел вперед, через плечо плотогона, но тот не обратил на возрожденных никакого внимания, они не показались ему странными.
Кахан ожидал, что плот остановится, когда город скроется из вида, и плотогон, который раньше был солдатом, судя по дешевой, усиленной смолой шерсти, прикажет ему убираться прочь и не возвращаться в Большой Харн, предупредив, чтó с ним произойдет, если он ослушается. Но этого не случилось. Плот продолжал плыть дальше и свернул в сторону темной линии Вудэджа. Кахан подумал, что ему следовало возмутиться, но ощущал странную усталость. Когда же наконец удалось сформулировать слова, в них прозвучало скорее любопытство, чем гнев.
– Плотогон! – позвал он. – Послушай, плотогон! Куда мы направляемся? Когда ты меня отпустишь? Мне нужна работа, а небесный плот находится там, где я смогу его отыскать.
Плотогон не обращал на него внимания.
