Это была девчонка. Десять лет и три месяца плюс-минус одна неделя. Рыжая. Светловолосая. Анатомически и физиологически нормальная. Немножко избалованная, но в будущем следы этой избалованности исчезнут. Человек. Она еще спит. На ней красная плиссированная юбочка и голубой свитерок. Сандалии надеты на босу ногу. На шее — золотая цепочка с колечком от потерянного медальона. На указательном пальце левой руки алюминиевое колечко с пластмассовым цветочком. Одного лепестка не хватает, второй — с трещинкой. У девочки нет двух нижних зубов справа. Два других поражены кариесом. Но эти недочеты будут исправлены позже.
Она спит. И пока она спит, я обдумываю, что ей сказать. Не то, чтобы я не знаю, поскольку все случаи предусмотрены, а отклонения от сценария особого значения не имеют. Но я должен забыть о своих знаниях и опыте и произнести слова так, чтобы они казались только что придуманными, а она их слышала впервые. Будучи тем, что я есть, я не ведаю усталости.
Я разбудил ее.
Она открывает глаза и видит меня в облике седоволосого мужчины в белом халате. Она воспринимает застывший кусок времени, как помещение с белыми стенами. Позади нее, как ей кажется, окно, затянутое белой марлей, сквозь которую сочится голубоватый свет. Но окна нет. Нет и марли. Нет и белых стен. У меня нет седых волос. И я не в белом халате. Я вообще не человек, но она этого пока не знает.
Она молча разглядывает меня. В ней нет ни капельки страха. Я не знаю ее имени и спрашиваю:
— Как тебя зовут?
— Мари,— отвечает она.— Мари-Элен. А кто вы?
Она не пытается сразу вскочить на ноги. Она изучает меня.
— Кое-что случилось,— говорю я.— Несчастный случай.
Она настаивает.
— Кто вы?
Она выпрямляется и садится, как ей кажется, на край кровати. Лучше бы она осталась лежать. Но некоторые операции надо проводить, когда пациент бодрствует. Я тихонечко приближаюсь к ней, чтобы она не спрыгнула с кровати.
Стоит ей поставить ноги на пол, и она увидит все, как есть. И надо, чтобы она увидела все, как есть. Но перед этим ей надо кое-что сообщить. Я говорю:
— Мари-Элен.
Она смотрит на меня без тени беспокойства — мой халат вселяет в нее уверенность. Будь ей на три-четыре года меньше, я бы надел костюм арлекина или клоуна.
— Произошел ужасный несчастный случай. Город разрушен. Весь город.
— И дом тоже?
Она еще не верит мне. В терминах субъективного времени она пока видит стену дома, от которой полминуты назад отскочил мячик. Она не увидела, как треснувшая стена почернела сверху, потекла и рухнула под напором дыхания этого солнца.
— И твой дом тоже,— говорю я.— Весь квартал. Весь город.
Она затаила дыхание, ее глаза округлились.
— Были мертвые?— спрашивает она.
— Погибли все,— отвечаю я.
— И Клод?
— Кто такой Клод?
— Мой маленький братишка. Ему семь лет. Я играла вместе с ним.
Отмечаю про себя Клода. В соседнем сегменте следует поискать Клода. Удивительно, что я его не заметил. Впрочем, туманы времени очень густы.
— Погибли все,— повторяю я.
— И папа? И мама?
Я еще раз повторяю:
— Погибли все.
Я наблюдаю за ее реакцией. Все решается именно сейчас. В это мгновение повернется ее жизнь. В течение времени, после миллиардов смертей и воскрешений, люди поняли, что лучшим лекарством от печали, страданий, безысходности является истина. Честно говоря, люди становятся сиротами, умирая. Я мог бы отыскать под пеплом ее брата, отца, мать и всю когорту теней, которые сопровождали ее в жизни от чрева матери до мгновения вспышки. Но ей надлежит вступить в иной мир. Она должна вступить во вселенную и жизнь, где эти тени тяжелыми цепями прикуют ее к прошлому. Время разбилось. Ни для нее, ни для кого другого я не могу восстановить разрушенного и загладить рубец от раны времени. Я могу лишь перенести ее на другую сторону трещины или, как говорят, перевезти через реку. Для нее начнется совершенно иная жизнь. Ничто никогда не должно повторяться
Но она должна мне помочь. Она должна дать согласие, или возвратиться в горнило и переплавиться — так продолжается до тех пор, пока они не дают согласие; они должны снова и снова умирать до тех пор, пока не воспримут настоящее, трещину, разрыв, рану времени, а также непредсказуемое, нетленное будущее. Мне не хотелось бы, чтобы она умирала вновь.
— А я?— спрашивает она.— Я же здесь. Меня спасли.
Она колеблется, но бросает мне вызов. Не тому, кто есть я, а моей логике, моей истине, которую я несу.
— Все погибли,— говорю я.— Но я пришел за тобой.
— Значит, я умерла?
— Теперь ты живешь. Ты дышишь. Ты слышишь биение своего сердца, ты видишь и слушаешь меня.
