— Путешествие не будет слишком долгим?
— Мигнешь, и ты уже там. Если ты готова, пошли.
— Я никогда сюда не вернусь?
— Нет. По крайней мере, думаю, что нет.
Она смотрит на руины и спрашивает:
— Почему люди будущего не построят город заново?, Почему они не помешали взрыву бомбы? Они не могут?
— Они могли бы. Но не хотят. Они считают, что былому следует быльем порасти. Они считают, что лучше идти вперед, оставив позади истрепанные вещи, которые не стоят штопки.
— А почему ты остаешься здесь?
— Ради других. Ради таких же людей, как ты. Я разыщу их и отправлю в будущее.
— Где ты их будешь искать?
— Под пеплом.
Она прислушивается к тишине.
— А тебе не хочется отправиться к звездам?
— Не знаю,— откровенно говорю я.— Я там никогда не
бывал. Я сделан не для этого. Мое место здесь. А теперь...
Она с вызовом глядит на меня.
— Я думаю, что ты не очень хитер. Я думаю, что тебя поэтому здесь и оставили. Только умные люди путешествуют к звездам.
— Быть может.
— Я хочу уйти,— говорит она.— Мне не нравится это место.
— Хорошо,— соглашаюсь я и якобы задергиваю занавес на отсутствующем окне.
Открылась дверь — белый прямоугольник, распахнутый в будущее.
— Достаточно переступить порог,— говорю я.— Достаточно переступить порог и попадешь в будущее. Звезды лежат по ту сторону.
Она колеблется или не знает, как поступить, а потому дверь приближается к ней, обрамляет ее, и девочка исчезает. Я не знаю, но предполагаю, что находится позади этой двери. Я там никогда не был. Быть может, там ничего нет. Память мне подсказывает, что меня там собрали, но у моей памяти нет прямой связи с реальностью. Я нахожусь здесь. Я выполняю свою работу — делаю некоторые вещи и произношу некоторые слова. Я помогаю людям, но сам никогда не выбираюсь на берег реки, на край трещины времени. Я не знаю, насколько правдивы мои слова. Я не знаю, действительно ли люди будущего создали меня, чтобы заселить вселенную или хотя бы крохотную часть ее. А может, им просто нужна рабочая сила или солдаты для какой-то бесконечной войны. Я не знаю, что ими движет — жалость или непомерное тщеславие. Или что-нибудь еще. Я знаю одно — надо верить тому, что записано во мне.
Быть может, девчонка права. И я, наверное, не так уж умен. И, быть может, именно поэтому продолжаю работать здесь. Интересно, хочется мне или нет отправиться к звездам.
Но я знаю одну вещь, о которой не сказал девочке. Я знаю, что ждет ее за этой дверью, в будущем, где до звезд рукой подать и где я людям не нужен.
Об этом говорить детям не надо.
Они и так знают, что бессмертны.
Еще один. Сорок четыре года, три месяца и десять дней. Кожа у него розовей, чем у новорожденного. Я слишком поздно вытащил его из печи — опоздал на миллионную долю секунды. На нем сгорела одежда и поврежден эпидермис. У него обгорели волосы, брови и ресницы.
Этот мне не нравится. Я не создан для эмоций, но обработав миллионы людей во всем похожих и во всем разных, своего рода близнецов, я предвижу их слова, их реакции, их манеру вступать на другой берег жизни. Больше всего удивлялись, хотя сложностей не создавали, египтяне — великие фараоны и мелкие рантье смерти, которые копили каждый грош, работали или завоевывали право на загробную резиденцию по своим средствам, и которые при жизни боролись за уют после смерти. Их совсем не удивляла ситуация. Даже не веря в это, они знали, что им уготована новая жизнь. Они знали, что умирают либо от бронзы, вонзающейся в плоть, либо от болезни, подтачивающей человека изнутри. Но не воспринимали окружение и недоумевали, куда подевались их сокровища, глиняные кувшины, амулеты, масло, зерно и мед. Иногда мне в лицо кричали, что я — грабитель могил. Почему они так держатся за свое добро?
Этот мне не нравится. Слишком худое лицо, чересчур впавшие глаза, горькая складка у рта. Он кричал, когда я его извлек, и продолжает свой безмолвный вопль. Но мои предрассудки не должны влиять на мои поступки. Так уж меня создали.
Я разбудил его.
Он кричит:
— Где?
И замолкает.
— Мне жжет руку,— произносит он.— Я в аду.
Правой рукой он поглаживает левую руку, прижатую к груди, словно успокаивает младенца.
— Я видел, как горит моя рука. Я был в аду. Я ощущал пламя на лице. Доктор, как вам удалось вытащить меня оттуда?
— Вы не были в аду,— говорю я.— Вы присутствовали при начале термоядерного взрыва, эпицентр которого находится менее, чем в четырнадцати километрах от вас, на высоте примерно двенадцати тысяч метров. Я допустил небольшой промах — вытащил вас чуть позже, чем следовало. Прошу принять мои извинения. Последствий не будет. Я уже обработал поверхность вашей кожи, получившей легкий ожог.
— Вы, вы, вы,— начинает он, заикаясь,— вы вытащили меня из-под бомбы, но как вам это удалось? Где вы были? Город, наверно, в том еще виде. Слава богу, я жив. Спасибо, Господи.
Я смотрю ему прямо в глаза и произношу, не ожидая, когда он их опустит:
