— Вы живете, но не выжили. Город полностью разрушен в тот момент, когда вы сидели за столиком кафе и потягивали сладенький безалкогольный напиток. В этот момент вы умерли. И я ничего не знаю по поводу конфликта. Это не входит в мои обязанности. К тому же, с моей точки зрения, конфликт давно уже закончился.
— Вы шутите,— говорит он.— Вы хотите сказать, что опекали и реанимировали меня — искусственное дыхание рог в рот, переливание крови, кислородная камера. Я все это знаю. Я был на войне. А где мы сейчас? В убежище? Здесь мы защищены от радиации?
— Сожалею, но вынужден повторить. Вы мертвы. Вы были мертвы. И в некотором смысле останетесь мертвым вечно. Но вам дан новый шанс. В очень далеком будущем по отношению к вашему субъективному настоящему потомки людей добрались до звезд и почти одновременно научились путешествовать во времени, переходить из одного тысячелетия в другое, из одного года в другой. И решили воспользоваться этим, чтобы воскресить всех людей. Я не доктор в том смысле, как вы употребляете это слово. Я пришел за вами из будущего в мгновение, которое непосредственно предшествовало вашей смерти. И если хотите, то через мгновение отправлю вас в далекое будущее. Там вы сможете выбрать подходящий для себя мир. Но вначале вы должны понять, что это означает.
— Подождите,— он приподнялся, опираясь на локоть, затем усаживаясь на смотровом столе,— я не очень понимаю, ваши слова не доходят до меня, наверно, от шока вы лишились разума, говорите, что я умер и вы воскресили меня, все, как в катехизисе, где говорится, что в конце времени безгрешные воскреснут, нет, воскреснут все люди, но безгрешные попадут в рай, а грешники — в ад, куда отправят всех язычников, атеистов, коммунистов, но вы не похожи на ангела, совсем не похожи, и я не знаю, могу ли вам доверять. Вы уволокли меня в убежище и совсем сошли с ума, поскольку мы попались как крысы.
Он испуган. Он замолчал — у него пересохло в горле, ему нечем дышать. Если бы его бредовая машинка в голове умолкла и он мог бы глянуть окрест и увидеть все, как есть, он бы понял. Но он не мог. Он не может понять, как большинство людей, кроме детей и того человека в другой части света, который, не сказав ни слова, встал с ложа, посмотрел на меня и без всяких колебаний одним движением переступил порог.
— Подумайте хорошенько,— спокойным профессиональным тоном говорю я.— В городе не было ни одного убежища, способного выдержать столь близкий ядерный взрыв. Вам это известно. Все взрослые люди вашего города, которых я обработал до вас, знали это. Место, где вы находитесь, не подвал. Я покажу вам, каким стал ваш родной город через три часа после вашей смерти.
Я делаю вид, что отдергиваю занавес на окне. Он спрыгивает со стола. Отталкивает меня, не видя. Ему кажется, что он отталкивает меня, но не удивляется тому, что его руки не встретили никакого материального тела. Он смотрит. Его спина округляется. Он машинально подтягивает брюки.
— Боже правый!
Он вздыхает и выпрямляется.
— Согласен. Согласен. Ничего не осталось. Как хорошо, что у меня здесь никого не было. Ни семьи, никого. Мать в приюте, за городом. Коллеги, черт с ними. Все подонки. Надеюсь, им в рай дорога заказана. А может, им еще и задали хорошую трепку. Согласен, я верю вам. Я был мертв и воскрешен, как написано в Библии. И все же. В вас ничего сверхъестественного.
— Во мне не может быть ничего сверхъестественного,— говорю я.— Я украл вас у смерти и теперь отправлю в будущее, где вас ждут, самым естественным способом, как я это проделал с миллионами других существ, не обращая внимания на расу, религию, национальность. Если хотите как-то назвать этот процесс, назовите его научным. Между моментом изготовления бомбы, положивший конец вашей первой жизни, и открытием принципа, позволяющего отыскать вас под пеплом, прошел громадный отрезок времени. И все это время использовались одни и те же методы. Быть может, изменились цели, но цели имеют мало общего с наукой.
Я помолчал и продолжил:
— Счастлив узнать, что вам не о ком жалеть, кроме вашей матери. Поэтому все будет для вас легче. Наверно, людям было бы легче в первой жизни, если бы у них была свобода и отсутствовали привязанности. Теперь перед вами вечность.
Он резко поворачивается, словно я ударил его. Он впервые видит меня в истинном облике. Его лицо белеет. Рот приоткрывается. Губы дрожат. У него жалкий и противный вид. Люди часто так выглядят в своей первой жизни, когда боятся. Интересно, какими они становятся, прожив первый миллион лет.
Он хрипит.
— Вы...
Он с трудом переводит дыхание.
— ... машина. Поганый... поганый робот, машина. Жестяной болван. И я еще слушаю это механическое пугало, которое указывает мне, как поступать.
— Конечно, я — машина. Людям незачем терять время на рутину. Они тратят свою вечную жизнь, чтобы жить и творить. И ни один человек дважды не делает одного и того же дела. Во второй раз он поручает его машине.
