Я заметил, что среди моих одноклассников и друзей стали появляться такие целеустремленные натуры, которых мне и всем другим ставили в пример. Они корпели над своими физическими и математическими задачами и все меньше замечали нас, простых мальчишек без определенной цели. Нам все еще было весело и хорошо в нашем заполненном до краев настоящем, а они уже вглядывались своими озабоченными глазами в далекое будущее. Там они видели институты, интересные работы, хорошую зарплату, новую, непременно отдельную квартиру, и даже поездки в дальние страны. Эта гонка за мелкими целями проникала в наш дворик, наш домик, нашу семью постепенно, шаг за шагом. Например, у нас всю жизнь стоял огромный шкаф, который дед почтительно называл "шкап" или "гардеропп". В нем было очень интересно прятаться за старыми тяжелыми пальто и плащами, пропахшими нафталином. А иногда мы с девочкой Ирой, соседкой по коммунальной квартире, забирались наверх, на крышу этого "шкапа" и наблюдали оттуда за действиями взрослых. Сверху они не казались такими грозными и важными, и мы хихикали там тихо, зажимая себе рты, чтобы нас не заметили. Этот шкаф стоял себе на своем раз и навсегда установленном месте всю жизнь, по крайней мере, всю мою тогда еще недолгую жизнь. Я привык к нему также как к обязательным ручьям и неистовому чириканью воробьев ранней весной, просто он всегда был, всегда стоял на этом самом месте, и никто не спрашивал, почему он тут стоит, никто не оценивал его роль, его функцию в нашем доме. Наверное, он был так стар, что мог сам оценить любого из нас.
И вдруг шкафа не стало. Повинуясь мощной волне всеобщего движения в Новые Черемушки, шкаф исчез, растворился из моей жизни. Его место заняла странная блестящая полированная коробка, на которую залезать уже не разрешалось, да и не хотелось, потому как вид у нее был весьма шаткий. Тем не менее, коробка долго оставалась предметом внимания и когда кто-то приходил, то сразу оценивались ее достоинства. Опять произносились те же слова — "удобно", "компактно", "отдельно", "оригинально". Шкаф был всего лишь началом в целой цепи изменений, обрушившихся на наш дом. Вдруг, неожиданно все устарело: ложки, ножи, щетки для чистки обуви, вешалки, рубашки, куртки, кровати, стулья, окна, люстра, лепной бордюр на потолке — устарел весь дом. Если даже вещь сама по себе была еще вполне пригодна, не изношена, то устаревал ее цвет или форма. В углу маленькой комнаты у нас была давно не действующая печка, облицованная красивым старинным кафелем с изразцами. Печка стала подвергаться острой критике за свою бесполезность. Было решено, что поскольку места в квартире мало (хотя до этого его всегда хватало), нужно решительно избавляться от всего, что не выполняет никакой рациональной функции. Назначение, цель — не только человека, но и предмета — вот что превыше всего. Печка тоже испытала на себе мощное воздействие рационального сознания. Ее как-то затерли, заклеили бледными обоями, заставили мебелью. Печка ушла вместе с красивыми изразцами. Со стен стыдливо сняли старые пожелтевшие фотографии в рамках, а на их место повесили современные эстампы — полуабстрактные, прямоугольные изображения каких-то конструкций. Вместе с вещами движение захватило и наши взгляды и человеческие взаимоотношения. Появилась напряженность между отцом и матерью: из-за закрытой двери я часто слышал всхлипывания и резкие голоса. Что-то сдвинулось в привычном тесном треугольнике "отец-мать-дети".
