Пока жива была мама, Клавдия Ивановна, крёстная была мне второй матерью. Матушка на работе, да на работе, ей некогда, а крёстная всегда дома. Её я запомнила, даже больше чем мать. Помню, как-то на Пасху, мне посоветовали сходить к крёстной за яичком. Я пришла, встала у порога, а крёстная говорит: «Что молчишь? Говори «Христос воскрес». Я опять молчу. Крёстная всё равно дала яичко. Много позже вспоминается другая Пасха. Наверное, в 9 классе (1958 г.) мы с Тамаркой Ильиной ходили перед Пасхой, в Страстную субботу, на школьный атеистический вечер. Конечно, проводилась атеистическая пропаганда, в результате которой очень захотелось своими глазами увидеть «религиозный дурман». И мы с Тамаркой прямо от химических опытов, опровергающих мироточение икон, проследовали к фимиаму пасхальной службы в единственной Бугурусланской церкви на кладбище. Народу было столько, что мы стояли почти на улице и ноги мёрзли, но нам было интересно. Слушали. Видели вынос плащаницы, а затем освящение куличей, которые стояли прямо на земле вокруг церкви. Ночевали у Тамарки. Долго не могли согреться, но спали недолго. Бабушка разбудила разговляться. Ели яички, куличи и творожную пасху.
Ещё запомнилось, что крёстная моя была всегда худенькая, маленькая. Когда муж начинал скандал, она беззлобно переговаривалась с ним, но не кричала. Несла по жизни свой крест терпеливо. Была очень набожной. Ходила регулярно в староверскую церковь и была любима общиной. Однажды к нам в город откуда-то, из Новосибирска что ли, привезли слепую женщину, брошенную родными. Она тоже была староверкой. Батюшка обратился к пастве с вопросом: кто возьмёт к себе больную? И крёстная взяла её к себе. Поселила за голландку. Женщина та вставала на ведро, и иногда её выводили на солнышко во двор.
Жизнь крёстной была неразрывно связана с коровой. Корова была большая, шоколадного цвета, спокойная, дышала ровно, от неё пахло травой и молоком. Нагуляется в лугах, придёт вечером, а крёстная ей уже гостинец приготовила: хлеба печёного из магазина, свежей травы. Корова довольна, стоит спокойно, пока крёстная её доит. Даст почти полное ведро молока с пеной. Летом корову ходили доить и в обед к реке. Идём, а солнце высоко, жарко. Идём напрямик по пшеничному полю. «Вот он хлебушек как растёт»— говорит крёстная. А я смотрела, смотрела: «А где же буханки?»— спрашиваю. Крёстная, конечно в смех… Гора крутая. Подниматься тяжело, а спускаться ещё труднее — скользко, круто. Крёстная несёт чуть не полное ведро молока. У крёстной болели ноги и, когда я подросла, помогала ей носить молоко. Мне те походы были в радость. Я всё любила: слободку, гору, речку, у которой стояли коровы, цветы, запахи пахучих трав, речной сырости. Наверное, умирать буду — родные места будут перед глазами. Так хочется вечное упокоение там найти! Хоть после смерти вернуться домой…
И вот пришло время везти корову на бойню. Последний раз доили корову у крыльца. Я вышла и увидела, что из глаз Зорьки текут слёзы. Хозяйка сама плакала, и корова всё чувствовала. Это поразительно!
Крёстная моя никогда нигде не работала, пенсию себе не заработала, но деньги у неё водились, потому что всё время продавала молоко и овощи. Бывало, не успеет ещё молоко процедить, а уж покупатели на дворе — тут же всё разберут. А на вырученные деньги Василиса Ивановна покупала другие продукты. Придёт с базара, садимся обедать. А крёстная: «Ой, я же масло забыла купить!» И ни слова не говоря, «на одной ноге — опять на базар. Двадцати минут не пройдёт — она уж с маслом обратно прибежала. (С её больными ногами-то!) Только юбкой метнёт — и уж убежала, И уж прибежала. Масло продавали фунтами, то есть по четыреста граммов. На капустном листе. Посланец бугурусланских трав из окрестных деревень, лежит такой кусочек жёлтый, свеженький, и росинки выступают на нём. Цвет, запах — всё живо в памяти. Дань родной земли, её подарок.
Крёстная не делала особых запасов, жила сегодняшним днём. По пословице: «Господь дал день — даст и пищу».
Крёстная обогрела меня, приголубила, жалела всегда. Когда уже подрастали мы с сестрой Галей, она часто говорила: «Клава не видит». Ещё у крёстной было характерное слово «пра» (сокращённое от «право»). Например, «что же ты не приходишь к нам, пра?» или «эк тебя перекосило, пра!»
Пройдёт много лет, я уже буду жить за мужем в Давыдовке. (прим. Давыдовка Приволжского района. Валентина Михайловна работала там директором школы. Затем, с 1984 работала в Приволжье учителем русского языка и литературы). И вдруг крёстная смертельно заболела. Было ей тогда лет 70. Она не вставала с постели. За ней ухаживали сын Димитрий с женой Людмилой. Тут я явилась на помощь: мыла, стирала, кормила крёстную, а главное: в ответ пришла от меня к ней любовь, которой она меня одаривала с детства. И крёстная встала на ноги. Но это уже была не жизнь. Деда Ивана уже не было на свете. Димитрий приезжал на машине. Делал, что мог по дому. Петька делал «набеги», он всегда просил у матери денег на опохмелку, и она не отказывала.
