Так вот о Петьке. Было ещё одно грандиозное событие в 1947 году: не только отмена карточек, но и смена денег. Старые деньги мне были знакомы. Петька показывал мне рубль, мы его тщательно рассматривали: в углу купюры был изображён солдат в каске. И вот Петька собрался на рыбалку и я за ним. А ему надо было отвязаться от меня, он и говорит: «Вот тебе рубль, беги за мороженым». Я знала, что деньги эти уже безполезные и говорю Петьке об этом, а он: «Сегодня ещё можно, а завтра будет нельзя». Бежать надо было «в город», то есть два квартала вверх. У меня только пятки засверкали. Выбегаю на улицу Революционную к зданию прокуратуры, где обычно стоял лоток: стол, весы, стаканчики вафельные и на тротуаре бочка со льдом, а в середине ёмкость с мороженым. Подлетаю к молоденькой продавщице, а рядом с ней стоит молодой человек и они «заигрывают». (Это я уже понимала). Продавщица и говорит: «На эти деньги вчера можно было купить». Как? Обман! Ложь преднамеренная! Я кидаюсь со всех ног, чтобы раскрыть коварство и догнать беглеца. И, конечно же, не застаю. Орала я на весь квартал. Клавдия Ивановна при всём том присутствовала. Петька Маленький был пронырой, страшным хулиганом, чуть ли не бандитом. В моде были наколки. Петька и его друзья были очень увлечены этим занятием. Накалывали себе рисунки на груди, на спине, на руках. Им никто не мешал. Взрослых дома никого не было. Я пристала к Петьке: выколи, да выколи мне что-нибудь. «Ну что тебе выколоть, Валя? — Ну, ладно, давай, а ты матери не скажешь?» — «Нет». Вот он на правой руке и выколол мне букву «В». Кожа вспухла, было больно. И так как я Петьке обещала его не выдавать, то когда с работы пришла Клавдия Ивановна, то я от чистого сердца решила реабилитировать Петьку. Я руку за спину заправила и убедительно говорю: «А мне Петька ничего не выколол». — «Как?! А ну покажи!» Петьке была трёпка. Прошли годы. Мы жили с Анной Тимофеевной. Стала я стыдиться своей отметки на руке. Прятала руку, носила длинные рукава. Однажды на занятии в детской спортивной школе, куда мы с девчонками ходили заниматься лёгкой атлетикой, мы тренировались в саду Нефтяников: «На старт, внимание, марш!» и преподаватель учил, как надо ставить руки на полосу. А я правую руку разворачиваю, чтобы он не увидел. Он, наверное, увидел, но ничего не сказал. Меня как будто кипятком облили: с наколками, известно, ходили те, кто в тюрьме побывал. Со своим горем я пошла к крёстной: сведи хоть чем-нибудь. И моя дорогая крёстная нашла серной кислоты, которую используют при валке валенок, и капнула на руку. Боль от этого и от последующей болячки — нет ничто по сравнению с позором клейма.
Однажды Петька мне принёс игрушку — заводной мотоцикл. Где-то нашёл на улице и припрятал, чтобы хозяева не обнаружили, а потом притащил мне. Радости было!
Дядя Федя где-то добыл парашютного шёлку и принёс мне на платье, и был какой-то праздник, и Петька взял меня «в город». Я вся из себя несказанно нарядная и иду. Дошли мы до лотка с ситром. Это был стол, на нём бутылки. Запомнила на всю жизнь расписную бутылку, из которой наливали ситро. На стекле были узоры, а ситро пенилось. Петька купил стакан, я его выпила, а дальше оно говорит: «Иди домой». Лоток стоял на улице Ленинградской, напротив Ленинского садика, около городской больницы. Ну я пошла домой вниз по Ленинградской. Иду и чувствую, что страсть как хочу в туалет по-большому. А куда? Кругом люди. Я загляну в простенок между домами- неудобно, люди по тротуару ходят, дальше простенок, — то же самое. Терплю изо всех сил. Прошла квартал, перешла через дорогу наискосок, по диагонали, от дома лётчика с женой на нашу сторону, осталось полквартала, а терпения уже нет и около бывшего детсадика, за несколько домов до нашего подвала, чувствую, что льётся из меня, я от страха и ужаса присела, но трусики не сняла. Мимо шла женщина, видимо почувствовала запах, оглянулась, видит: присела девочка в белом нарядном платье и воняет. У меня произошло облегчение, но полные штаны добра. И в голову не пришло снять с себя и вытряхнуть. Так и шла до дома, еле передвигая ноги. Клавдия Ивановна пришла в ужас: «Такая большая кобыла и прочее», но не била, а подмыла, переодела, а потом дала засратые трусы и говорит: «Иди и стирай в Турханке сама». И я пошла. На бережку опустилась на коленки. А солнышко светит, тихо. Я стала полоскать предмет своего белья, а мальки-рыбки подхватывали моё добро, чуть ли не в драку тут же поедали. Так и запомнилось на всю жизнь: зеленоватая холодная вода, тепло, хорошо, и я полощу правой рукой, а рыбки радуются.
