На гауптвахте в Пустыне я и Женя оказались случайно, туда на УАЗике нас привёз командир батареи. Утром он объявил перед строем, что в драке, которая случилась накануне вечером, были зачинщики – я и Женя. От имени начальника училища, который приказал разобраться и наказать виновных, нам объявляется по десять суток ареста. Через несколько минут после построения мы с Женей ехали в УАЗике, впереди сидел комбат, молчали, говорить было не о чем.
В драке мы не участвовали и зачинщиками тоже не были, но комбату представилась возможность свести с нами счёты за какие-то прежние нарушения, самоволки или ещё что-нибудь, поскольку ни я, ни Женя не отличались хорошей дисциплиной. Щеголеватый, выбритый, в сияющих сапогах, командир батареи оставил машину перед воротами дисбата и пошёл на КПП. Безупречные стрелки на его галифе не помялись, хотя ехали часа полтора. Середина лета, утро жаркое, без ветра.
Вчера мы сдали последний гос. экзамен, и был просто счастливый день. Экзамен прошёл для всего взвода не так уж и трудно, никого не валили. Всё-таки кафедра тактики всегда отличалась умными преподавателями. Одни из них были философами, другие юмористами, третьи просто порядочными и интеллигентными людьми. «Пятый день, восьмой километр, только кустики мелькают»: – ответил начальнику кафедры Дима Троян с серьёзным видом, попыхивая сигаретой в курилке, на вопрос: «Как сдача?».
Кто-то не запомнил? Ионеско или Льюис Кэрролл? Нет, это гений абсурда, старший преподаватель кафедры тактики, подполковник Дима Трояновский. После экзамена мы проставились преподам, скинулись накануне, закупили спиртное и наш сержант, соблюдая меры предосторожности, правила этикета и вежливости, занёс пару пакетов на кафедру. Громкое название «на кафедру», мы сдавали в летних лагерях, так что в зелёный дощатый класс занёс наш сержант пакеты, когда все сдали и ушли.
Нас охватило ощущение легкой беззаботности. Расположившись за лагерем, на не большой поляне, мы пили портвейн из эмалированных кружек, радовались и поздравляли друг друга, говорили много тостов, обсуждали со смехом подробности сдачи экзаменов. То, что являлось для нас важным и необходимым, вдруг исчезло. Учить, сдавать экзамены, бегать в самоволки, играть в карты на самоподготовке, ходить строем в столовую, жить в неволе, всё это оказалось в прошлом. Каждый понимал, что завтра начинается новая жизнь. Сначала «золотой карантин», десять дней свободы от обязанностей и начальства, в офицерской полевой форме с курсантскими погонами, нам давалось право выходить в город. Стройные, подтянутые, ужасно гордые и счастливые, что училище позади, мы выглядели бы уверенными и взрослыми. День выпуска, вручение погон лейтенанта на плацу, невероятно торжественно, каждый узнает куда его распределили служить после училища, а потом всем взводом идём в ресторан.
Ничего дороже этого предчувствия праздника и ожидания чуда не могло быть! Мечта легко уносилась дальше, туда, в первый офицерский отпуск, дальше, дальше, вальсирующая мечта, не видит стен, зал бесконечен, к новому месту службы. Ещё всего одна ночь в палатке и завтра едем на зимние квартиры, идем на склад получать офицерскую форму, тыквы превратятся в кареты, а мы из гусениц в бабочек!
Середина лета, утро жаркое, без ветра, мы с Женей вышли из УАЗика. Не большая площадка перед КПП дисбата, металлические ворота закрыты. Комбат явно торопится от нас избавиться, он должен отдать наши продовольственные аттестаты начальнику гауптвахты при дисциплинарном батальоне. Его фуражка на затылке. Мы тоже расстегнули подворотнички, закурили, ждём, пока явится начальник губы. Здесь она особая, сюда сажают, в основном, тех, кто в дисбате, имея срок, нарушает дисциплину. Ближайшие десять суток мы Женькой здесь, «золотой карантин» без нас, это точно.
Женя мне нравился, он не был злым, люди злы от слабости, а он был сильным, шутил и смеялся, в тайне писал стихи, а ведь этого достаточно, чтобы быть хорошим человеком. Он отличался от остальных кадетов, которые были чуть надменны и чопорны, держались особняком, своей группой, особенно это было заметно на первом курсе, те, кто не закончил Суворовское училище, тогда выглядели скромнее ладных и крепких семи суворовцев.
Ещё Женя был лихим. Лихие люди смотрят поверх барьеров, они всегда как бы имеют в виду, что любая неприятность -это ничего, дескать, прорвёмся. Лихость – начало геройства, самоотречения и самопожертвования, бескорыстного и безрассудного, ради будущего.
Мне не нравились слишком серьёзные пай мальчики, правильные и скучные, не готовые рисковать ради себя, а ради других тем более. Стихи Жени мне казались наивными, но он был отличным товарищем, а это – самое главное, за эти десять суток мы с ним здорово подружились, наличие стихов не имело к этому никакого отношения.
