Сидели мы в соседних одиночных камерах, не больших помещениях размером 8 ступней в ширину и 22 в длину. Железная не подъёмная дверь с глазком, напротив, под потолком маленькое окошко с решёткой. Бетонные стены камеры были постоянно сырыми, по ним стекали капли, на потолке висела лампочка. Днём арестованным разрешалась табуретка, а ночью вертолёт, не хитрая конструкция для сна: двух метровый щит в три доски сколоченных вместе и ещё одну табуретку выдавали перед сном. Когда в глазок кто-нибудь заглядывал, арестованный должен был встать с табуретки, чтобы проверяющий убедился, что всё в порядке. Такое правило ввели, когда один арестованный прибил гвоздём мошонку к табуретке. Откуда у него взялся гвоздь? Чем он вколачивал этот гвоздь? Обыскивали часто, особенно тщательно перед заходом в камеру. Всё время хотелось курить и даже иногда удавалось.
В швах одежды или в сапоге всегда можно спрятать окурок, небольшой чиркан и пару коротко обломанных спичек. Первый раз я закурил на третий день после отбоя, когда уже вертолёты разобрали по камерам. Я раскурил окурок и выпускал дым строго по стене к потолку, дым стелился и утекал вверх, там оставался до полного исчезновения. Затягиваться лучше после того, как часовой заглядывал в глазок. Надо сказать, меня тогда повело от третьей затяжки, так сильно кружилась голова, что я еле забрался на вертолёт.
Ели мало. Прием пищи проходил всегда одинаково. Открывалась дверь камеры и почти сразу закрывалась. В короткий промежуток между этими событиями рука раздатчика без туловища и лица вбрасывала по полу в камеру алюминиевую миску и кружку с куском хлеба сверху. Баланда, мутная вода с крупой и капустой и чай частично расплёскивались, что-то оставалось в посуде, а хлеб непременно оказывался на полу. После приёма пищи арестованный так же по полу выкидывал пустую посуду в коридор – дверь снова открывалась на пару секунд.
Камеры располагались вдоль коридора: в одном его конце, слева, комната, где хранились вертолёты и табуретки, а справа, в конце коридора была маленькая комнатка для умывания, там помещались кран с раковиной и отхожее место.
Арестованных было 24 человека. Подъём в 6.00, камеры открывались и подавалась команда «Строиться!». Все выстраивались в коридоре в одну шеренгу, после команды «Умываться!», каждый бежал к умывальнику, не задерживая других, брызгал водой себе на лицо, справлял малую нужду и бегом возвращался в строй. На умывание отводилось три минуты, поэтому все торопились. Арестованный без капель воды на лице выявлялся, выводился из строя и наказывался сутками ДОПа. «За не соблюдение правил личной гигиены от имени начальника гауптвахты объявляю одни сутки ареста», – старшина гауптвахты имел активную жизненную позицию, с рвением исполнял обязанности и вёл журнал, куда заносил фамилии всех наказанных. На седьмой день я нахватал девять суток ДОПа, Женя одиннадцать, за разные нарушения, так что мы начали беспокоиться о нашем первом офицерском отпуске.
Перед отбоем, камеры открывали, после команды «К вертолётам!» арестованные выбегали из камер за вертолётами и табуреткой, забрав их, бежали обратно по камерам. Если даже последний арестованный укладывался в три минуты, всё равно подавалась команда «Отставить!» и мы в быстром темпе снова укладывали вертолёты и табуретки в помещение, где они хранились, разбегались по камерам, чтобы продолжить тренировку выполнения двух команд «К вертолётам!» и «Отставить!». Вертолёты попадались разные, некоторые мастерили из не струганных досок, такие оставляли занозы на руках, а были и гладенькие, как скрипки Гварнери, на таких и спать удобнее, и бегать с ними одно удовольствие.
После отбоя мы с Женькой перестукивались через толстую стену, звук получался глухой, игра была в том, чтобы повторить ритм, который услышал, например, получил два коротких стука, пауза и ещё один, и так же ответил. Это, прямо, как бабушке по межгороду позвонить, или телеграмму получить от тёти: «Дорогой мой, с днём рождения!», приятно, сука. Потом курнуть, ладошку под щёку и баиньки.
На работу ходили каждый день, строили свинарник, обед привозили в термосах, в камеры возвращались вечером. От губы до свинарника километра полтора ходу, по дороге на обочинах, высматривали окурки, чтобы курева хватило на целый день. Прибыв на место работ, я и Женька, как все арестованные, брали носилки на двоих и две лопаты, потом шли к куче щебня, загружали носилки и несли щебень с лопатами к фундаменту будущего свинарника, метров пятьдесят. Высыпав щебень, мы снова шли на погрузку.
Конвойный рядовой Копейкин охранял нас, не выпуская автомата из рук. Я думаю, что ему нравилась его служба, усевшись на ржавую бочку, он прислонялся спиной к стене сарая для инвентаря и курил. Таким образом, он мог видеть всю технологическую цепочку процесса строительства свинарника. Дирижёр нашего оркестра следил за темпом исполнения симфонии, все части которой были, почему-то, аллегро.
