Каждые пять минут к нему подбегал кто-нибудь из арестованных, и, вытянувшись в струну, чтобы не получить отказ на свою просьбу, говорил: «Товарищ рядовой, разрешите обратиться?» Вяло и снисходительно Копейкин отвечал: «Ну, обращайся» или «Ну, чё?». Следующий вопрос не был загадкой ни для кого из оппонентов: «Разрешите отлучиться по малой нужде?». Опа! Опоньки! Полученное разрешение давало преимущество для просителя перед остальными строителями. Конечно, это хоть маленькая, но свобода и передышка. Во вторых, за кучей щебня была яма для отправления естественных надобностей, она была не видна Копейкину. Над ямой нависала доска, пройдя по которой, и примостившись на её краю, человек действительно мог справить нужду, но не в этом фокус. А фокус заключался в том, что на этой доске, в самом её начале, как вечный огонь, негасимо, весь день, тлел чей-то безымянный окурок, который можно и нужно было покурить, чтобы оставить следующему арестованному. Если окурок прогорал или оказался слишком мал, тогда нужно было от него прикурить свой окурок, курнуть и оставить другим.
–Губы жжёт, и носу жарко, а хабарик выбросить жалко! – улыбаясь, говорили строители свинарника, если случалось передать окурок из рук в руки.
Работа на свинарнике выматывала, утром пятого дня на построении старшина гауптвахты обратился к арестованным с вопросом, есть ли, мол, желающие помочь одному офицеру по хозяйству. Люди смекалистые, да с воображением романтическим, можно сказать какими мы с Женькой как раз и были, нарисовали в своей голове самые чудные картины той самой помощи одному офицеру по хозяйству. В моей голове мелькнул сад с розами, красавица жена того офицера, что сейчас на службе. Прежде чем вынести нам с Женькой кувшин молока и чашки, она долго приглядывалась к нам из-за занавески, она думала, что мы её не увидим, а мы с Женькой только о ней и говорили, ну, не о розах, которые мы подрезали нам говорить, ну, в самом деле… Одновременно, я и Женя сделали шаг вперёд из строя, вот что значит умные люди. Не ищите добровольцев, они перед вами. Строем арестованные вышли из губы, и, как обычно, направились к свинарнику, по дороге конвойный, остановил строй. Неподалёку у обочины рядом с кучей навоза стоял Газ 66, мне и Жене приказано остаться и ждать офицера. Строй двинулся дальше, а мы остались. Через несколько минут подошёл капитан. Он был не молод, толстоват и суетлив, угостил нас сигаретами и дал прикурить. «Ребята, – сказал офицер,– надо до обеда и кровь из носу, загрузите этот б-…дь 66-ой под завязку навозом, вот лопаты и мешки, можете и без мешков, мне по фиг. Всё понятно? Ну, я пошёл». Видимо, краткость, сестра таланта не только у Чехова.
Мы с Женей сделали что могли, загрузили почти полную машину, я даже не знаю почему мы не сачковали. Мы боялись ДОПы получить? Или капитан нас обаял, дав по сигарете? Или мы с ума по сходили? День был жаркий, один из нас подавал навоз снизу по пол мешка, второй оттаскивал его ближе к кабине и высыпал. В кузове навоз сам слипался и утрамбовывался, он уменьшался в объёме, прилипал к сапогам, и, казалось, сколько ни грузи, мы и половину машины не нагрузим. Запах и огромные мухи были не выносимы в кузове, под тентом. Менялись часто, оба перемазались, до обеда не знаю, как дотянули. Вспоминали наш курорт на свинарнике, свежий воздух и носилки со щебнем казались чем – то достойным и эстетичным, а тлеющий окурок на доске напоминал о чём то изысканном, вроде картины «Любительница абсента» Пабло Пикассо.
Мыло выдали один раз, в банный день, в субботу. На шестой день, получив полотенца и по куску мыла на троих, в колонну по три арестованные выдвинулись с губы. Всё-таки воля! Посетив просторный батальонный туалет, строй направился к бане, в ту часть территории дисбата, куда раньше нас не водили. Путь лежал мимо казармы, спортплощадки, здание желтого цвета с белыми колоннами в стиле сталинского ампира являло собой клуб, своей парадностью и пафосом оно не оставляло сомнений в правильности всех решений партии: «Верной, дескать, дорогой идёте, товарищи!». Лозунг у здания штаба «НАРОД И АРМИЯ – ЕДИНЫ!» радовал перспективой упразднения армии. А как ещё можно объединиться с народом? Или смысл лозунга заключался в заверении граждан не сомневаться, что тюрьмы для народа так же хороши, как дисбаты для военных? Или единство народа и армии в том, что те и другие вынуждены стойко переносить тяготы и лишения, которые обеспечили коммунисты, увлечённые воплощением своих идей победы мирового пролетариата над капиталистами, а не заботой о качестве жизни своего народа?
По дороге попадались офицеры и каждый арестованный внимательно приглядывал за обочиной, чтобы не пропустить жирный офицерский окурок, который, по размеру и сорту сигарет отличался от дешёвых хабариков солдат, выглядел он попривлекательней и поцивильней. Конвойный рядовой Копейкин шёл ближе к центру дороги и не смог бы пресечь короткий рывок арестованного к окурку на обочину.
