Больше я своих денег так и не увидел. Через пару месяцев выяснилось, что этот пройдоха должен две тысячи пятьсот чеков по всему полку. Очередь за его получкой оказалась аж в пятнадцать человек! Единственное, что удалось сделать, это собраться вместе – я, Афоня и Бодунов – да слегка его попинать. Хоть душу отвели. Полегчало, но не очень. Так у меня не стало ни денег, ни магнитофона. Одновременно грустно и смешно. Один молдаванин побитый магнитофон купил, другой тут же обжулил и эти же деньги прикарманил.
Действительно, все люди разные. Любить и бить надо не по паспорту (национальной принадлежности), а по конкретной физиономии.
На лавочке в беседке возле казармы сидел кто-то очень знакомый. Наша курилка была гордостью батальона. Четыре ветвистые березки создавали замечательную тень, и даже в самый знойный день в этой беседке было приятно посидеть, прислонившись к прохладной стенке, подставляя лицо ветерку. Сидишь себе, смотришь по сторонам, отдыхаешь, если командование не мешает. Но мешало оно постоянно. Подорожник облюбовал курилку и использовал как наблюдательный пункт. Его кабинет находился в нашей казарме, но он там бывал за день не больше получаса, а затем, если занятия проходят не на полигоне, то усядется на лавочку и ко всем придирается. Либо не туда пошел, либо не так одет, либо почему тут, а не там! Стой на месте, иди сюда! Раз-два! Гога с появлением Василия Ивановича стал деревья поливать, вначале сам польет, а потом дневальных пошлет. Вот они и растут вширь и ввысь.
Комбат за этот отличный командный пункт старшину всегда нахваливает, говорил, единственное место, где приятно посидеть, даже совещания частенько проводил на свежем воздухе. Опять же, ленинская комната наша – самая светлая в батальоне, казарма – самая образцовая, но мы в его глазах все равно обалдуи и разгильдяи. Вот и сейчас в курилке кто-то сидел и дымил. Я вглядывался издалека в знакомые черты и, подойдя ближе, несказанно обрадовался, убедившись, что это тот, о ком я думал.
– Твою мать! Ротный! Это же Сбитнев! Вовка! – заорал я и побежал вприпрыжку через газон, сгибаясь под тяжестью барахла и автоматов.
– А-а, замполит! Живой еще! Не ждал меня снова увидеть? Скажи честно! – засмеялся, обнимая меня, командир.
– Ждал и верил. А ну-ка, свистни через фиксы! – попросил я.
– Это зачем?
– А как в песне: «Шел и насвистывал ежик резиновый, с дырочкой в правом боку! Фью-фью!» Свистни через отверстие в правом боку. В правом или левом боку дырочка, я чего-то запамятовал?
– Пошел к черту, скотина! Нет никакой дырки, все срослось, все зашито, и зубы вставлены новые.
– Оскалься, покажи пасть! – настаивал я.
– На, гляди! У-ы, – и Володя оскалил зубы.
– А как язык, на месте? Не шепелявишь? Подвешен по-прежнему хорошо?
– Не хуже твоего! Жив-здоров, сейчас примусь за тебя с новыми силами!
И мы еще раз крепко обнялись, хлопая друг друга по спинам.
– Вовка, как я рад твоему возвращению! Ты к нам насовсем или проездом домой?
– Нет, я остаюсь с вами, дорогие мои морды! Где Острогин? – спросил Володя.
– В парке, сейчас подойдет, видишь, волоку его автомат! Значит, все-таки вернулся! Сачковать больше не пытайся, не надо, будем вместе служить до дембеля, до замены! А то надумал подставлять башку под осколки!
– Договорились, больше не буду. Старшина говорит, тут без меня дворцовый переворот намечался? Что Грымов власть пытается захватить?
– А вон он идет, спроси у самого, но я думаю, после твоего возвращения комбат свои намерения изменит.
– Интересно! Что произошло?
– Ай, ерунда, мелкие неприятности. В коллективе он не ужился, ни с кем не сложились отношения, даже со своим дружком Острогиным разругался.
К нам тем временем подошел Эдуард и натянуто улыбнулся недоброй улыбкой. Сам улыбался, а черные глаза излучали злобу и неприязнь.
– О-о, какие люди и без охраны! Ну, раз ты вернулся, то я с чистой совестью могу в отпуск идти. А то я умаялся за себя и за того парня пахать. Разрешишь отдохнуть, справитесь без меня?
– Разрешим, справимся. Иди, пиши рапорт. Я сейчас подойду, передашь все дела. Но перед отъездом отгонишь три БМП в Хайратон и взамен этих «гробов» получишь новые.
– Володя, старшина еще на месте? – спросил я, когда Грымов ушел в казарму.
– Даже в двойном экземпляре, его сменщик прибыл, такой же джигит с Кавказа, только азербайджанец. Неделю в тряпках ковыряются и коньяк по вечерам хлещут, песни гортанные поют. Ну, пошли разбираться, как вы тут без меня жили-служили…
Грымов на следующий день передал дела Сбитневу и уехал в командировку, сказав, что ушел на покой. Подорожник хитро улыбнулся и изрек:
– Дерзай, Володя, в рейде разберемся, как справляешься, не закис ли ты в госпиталях!
У меня гора с плеч свалилась, надоела постоянная конфронтация с Грымовым. Наконец-то вернулся ротный!
