Простившись, забросали землею могилу. Немного и человек пришло – да кто такой Болек? Простой служка, приказчик купеческий. Не чистая голь-шмоль, но все равно – беднота. И дом – крытая соломою хижина неподалеку от доминиканского монастыря, куда и пошли на поминки. Яков Оба Глаза Целы, Ирман Калимост с супругой, Войцех Хвалевский с матерью, да еще пара приказчиков, ну и шляхтичи – Павел с Петром. И все.
Впереди, ведомая под руки какими-то бабками, шла вдова… нет, просто несостоявшаяся супруга, невеста бывшая. Длинное черное платье, на голове – черный платок. Жалко девчонку, молодая совсем. Идет, плачет… такое дело. Ну, сейчас поминки – на какое-то время забудется девка, а потом? Даже такой вопрос – а жить-то на что? Впрочем, какое там жить, когда татары…
Уже в доме – в хижине – Павел все ж подошел утешить:
– Я тут с воеводой поговорил…
– Вы, верно, тот самый шляхтич, о котором Болек рассказывал, – оглянувшись, тихо промолвила девушка. – Который его и сестер спас. Мы давно вас, пан, хотели позвать, да вот… не собрались… Только сейчас…
– Сочувствую.
Нареченная, но так и не успевшая стать женою, невеста всхлипнула, платок ее съехал на затылок… Темные волосы упали на бледный лоб, блеснули глаза…
Боже!!!
Отпрянув, Павел помотал головой. Нет! Не может быть!
– Что-то не так, пан?
Да все не так! Быть такого не может… говорили, что она – русинка… и Болек так не вовремя…
Мысли путались. А губы сами собой прошептали имя:
– Полина… Господи-и-и-и! Не может же такого быть.
– Да, именно так меня зовут, – моргнув, чуть слышно отозвалась девушка. – Вам Болек сказал, пан?
– Так.
– Он и мне про вас рассказывал. Как вы спасли… его и сестер, они… я вижу, не забыли.
Жемчужно-серые, с поволокой, глаза, мокрые от слез, смотрели прямо; соболиного цвета ресницы, длинные и пушистые, чуть подрагивали, и так же мелко дрожали руки. Полина говорила по-польски, но молодой человек словно бы не замечал этого, мало того, ему казалось, что он все понимал.
– Эй, эй, что вы молчите, пан? Пан… Павел, так?
Ремезов молча кивнул, не отрывая от собеседницы взгляда, и чувствуя, как нарастает внутри нечто такое, чему сложно подобрать описание… даже назвать. Какое-то чувство… любовь? Нет, пожалуй, еще нет, скорей – дежа-вю, очевидное на грани невероятного. Эти сверкающие глаза, эти ресницы, брови, милое худенькое лицо – она! Она! Полина! Следователь по особо важным делам… только скинувшая уж по крайней мере лет десять. Как и Павел.
– Вы из-под Киева, пан?
– Прошу вас, говорите по-русски…
– Да…
Вновь дрогнули ресницы, густые, как берендеевский лес, упали на глаза, скрыли промелькнувшее в них нечто такое, на что молодой человек, несомненно, обратил бы внимание… в другой раз, не сейчас. Сейчас он просто смотрел, уже ничего не спрашивая, просто смотрел, любовался… Полина… Господи! Неужели такое возможно?!
– Знаете, пан… Знаешь, господине… – смешавшись, паненка перешла на родную речь. – У меня почему-то такое чувство, что я тебя давным-давно знаю.
– И я… и у меня…
Павел сглотнул, и тут явились безутешные сестры покойного… впрочем, нет, уже утешившиеся, с блестевшими глазками. Такие же веснушчатые, смешные…
– Идемте же к столу, пан Павел, идемте же! И ты, Полинушка… Ах, бедная девушка – ни жена теперь, ни вдова, ни невеста. Ах, ах… как ты теперь будешь жить, на что?
Девушка опустила глаза:
– Я много чего умею… Прясть, вышивать, учет торговый вести – научил Болек… Сидите! Сейчас принесу бражки…
Вернулась быстро – недалеко и бегать-то – разлила брагу по глиняным кружкам – на помин души.
Все молча выпили, посидели, повспоминали «несчастного Болеслава», погоревали – сестрицы всплакнули, прижались к мужьям – мужикам осанистым, дородным. Один – землекоп, другой, кажется, плотник.
– Ты, Полинка, не плачь – мы тебя не оставим.
– Да проживу… Лишь бы татары…
Ремезов хмуро кивнул. Вот именно! Лишь бы татары… А татары вот-вот явятся! И тогда кто останется в живых из тех, кто сидит сейчас за поминальным столом? Пожалуй, что и никого не останется.
– А что, у доминиканского монастыря стены толстые? – Павел повернулся к плотнику… или к землекопу – они оба на вид были одинаковые – кругломорденькие, с небольшими усиками… Себе на уме мужички, вон как на Полинку поглядывали… «Поможем»… Ага, видали таких помощничков!
– Стены-то, может, и толстые, – задумчиво отозвался плотник (или землекоп). – Да только много народа там не поместится. Так, кое-кто… да и то, ежели монахи пустят.
– А что, могут и не пустить?
– То как их настоятель решит.
– А… – Павел ненадолго замялся, припоминая, какой еще монастырь или храм располагался поблизости, чтоб, в случае чего, Полинка смогла б там укрыться.
Вспомнил:
– А Святого Анджея костел? Там что за ксендз?
– О! Тамошний ксендз добрый.
– Так и договоритесь с ним, чтоб, если что, от татар спрятаться!
– Договориться? – мужички недобро переглянулись. – Так ты, пан, думаешь – не удержим город?
– Всякое может случиться, – резонно пояснил Ремезов. – И готовиться всегда нужно к худшему. Я так полагаю, а вы – уж не знаю и как.
