Конечно же, воеводе Охрятко солгал – ну, чем бы смогла навредить ему Полинка? Да ничем, даже если узнала бы. Другое дело – сам холоп. Коли уж Полинка здесь, в Кракове – а он знал это почти что наверняка – так почему б не воспользоваться, не отомстить за те грабельки? За изгойство свое… Почему бы и нет? Раз уж есть такая возможность. Найти б только… Может, ведь и отыщется девка.
– Не, не, не боярыня, так… купчиха или того хуже… Ну, такая… как тебе сказать… Полинка ее звать, понимаешь? По-лин-ка. Не, не полька – из смоленских земель, русская, русинка. С приказчиком купецким к вам убежала.
– По-лин-ка? Приказчик? – торговец, наконец, начал кое-что понимать, и Охрятко поспешно вложил ему в ладонь еще один грош.
– Грацие, синьор, грацие! Дзенкую бардзо, пан. Полинка? Русина? О! Уж не Болеслава ль приказчика невеста? Да-да, он свою невесту откуда-то из русских земель привез, хвастал. Она здесь часто бывает. Да, очень красивая юная пани… повезло этому Болеславу, повезло… Хотя, что это я? Как раз и не повезло – говорят, его недавно убили. Он ведь ополченец, так во время вылазки не уберег себя от татарской стрелы. Ох, уж эти татары.
Охрятко замахал руками:
– Постой, постой, не тараторь так. Болеслав – это муж, это понял. Убили его – да. А где они жили, живут? Где дом… изба – понимаешь? Хата? У монастыря? Ну, это я понял… Так монастырей тут у вас много. Как-как? Домини… домини… черт-те что! Не понять. Да ты рукой, мил человек, покажи! Ага, ага, понял… дальше уж там поспрошаю.
Только лишь к вечеру вернулся рыжий шпион на постоялый двор близ Флорианских ворот, где его давно дожидались прибывшие на подмогу подельники – Каряка и раненный стрелой в руку Пахом. Дождавшись, обрадовались, набросились с расспросами:
– Ну, что там? Как? Чего нам делать-то?
– Ничего пока не делать, руку лечить, – пододвинув к себе миску квашеной капусты, ухмыльнулся изгой. – Как татары у стен объявятся – вот тогда и начнется наша работа. Ох, уж тогда… Уж тогда много чего к нашим рукам прилипнет! Богатыми людьми станем, эх!
– Ты, главное, пайцзу не потеряй, – напомнил Каряка. – А тот как бы нас вместе со здешними под гребень один не подстригли.
Резонное было замечание, вполне. Только вот Охрятко к нему особо-то не прислушивался. Капусту доев, тарелку языком облизал да подмигнул парнищам:
– Рука, Пахоме, как?
– Да гроши считать не помешает! А пошто ты спросил-то?
– Да так. Дело одно назавтра есть. Поутру и сладим.
– А что поутру-то?
– Вечером мне опять к боярину надо. Кое-что узнать.
– А-а-а… а что за дело-то?
– А вот там увидите! – смачно зевнув, рыжий потянулся, прищурив глаза, словно заметивший добычу кот. – Очень хорошее дело – сладкое. Как вот… помните ту девку в Сандомире?
В темно-синем вечернем небе одна за другой вспыхивали звезды, и качающийся серебристый месяц поплыл меж тонкими шпилями костелов призрачно-волшебной ладьею, вынырнувшей из моря ночных грез. Темные клочковатые облака, мелкие, отнюдь не густые, закрывая на миг то месяц, то звезды, и сразу убегали, таяли, словно бы опасаясь обжечься золотисто-алым пожаром заката. Красивое было небо, жаль вот только собравшиеся в харчевне у Казимежа Грунского люди им не любовались – и не видать толком в слюдяные-то оконца, да и некогда, ни к чему – головы нынче другим заняты. Увы.
Татары – вот что по-настоящему волновало всех! Выстоит ли город? Хватит ли продовольствия? А, может, пока еще не поздно – бежать? Или… или же поздно уже? Судя по отсутствию на рынке окрестных крестьян, враги уже окружили город кольцом.
– Ничего, стены крепки, выстоим! – опростав чарку, уверенно заявил худой седоусый пан в желтом поношенном кунтуше. – Эй, Казимеж, друг, а налей-ка еще!
– А гроши-то у тебя есть, пан Лозинский? – возникший в проходе меж столами кабатчик с подозрением оглядел выпивоху. – А? Что скажешь? Есть?
– За наш счет, пане! – переглянувшись с приятелями, Войцехом и Ирманом, решительно заявил Яков Оба Глаза Целы. – Вот серебро! Тащи выпивку всем.
– О как! – поправив висевшую на боку саблю, насмешливо прищурился Ремезов. – На какие деньги гуляем, молодой человек? Да и вообще – не рановато ли?
– Те деньги Болеславу-приказчику купец выплатил… и я их вдове отнес, да та не взяла, наотрез отказалась. Велела выпить хорошенько за упокой!
Седоусый пан Лозинский одобрительно кивнул, да так, что едва не врезался лбом об стол:
– Вот это я понимаю – женщина! Добрая, видать, была супруга.
– Да не супруга – невеста.
– Все равно – добрая.
– Так-так и велела пропить? – тряхнув локонами, недоверчиво прищурился юный малозбыйовицкий пан.
– Святой Марией клянусь! – распалился Яков. – Вот те крест!
А Павел ничего не сказал, его от всего происходящего так и тянуло заржать, как монгольская лошадь: сидят себе за столом голимые подростки, бражничают, иные и лыка уже не вяжут, а туда же – пытаются о чем-то рассуждать. Как так и надо! Эх, нет на них строгих родителей с ремешками! Всыпали б, глядишь, прыти-то поубавилось.
