– Все, хорошо, поздно уже, – опрокинув последнюю чарку, решительно заявил Павел. – Пан Казимеж, этим больше не наливать. Войцех, Ирман! Вам, вообще-то, на службу завтра.
– Так, пан десятник. Мы это… пошли уже… На ход бы ноги чарочку.
– Я вот вам дам – на ход ноги! – Ремезов было вызверился, да потом махнул рукой – что он тут, облико морале? – Ладно, Казимеж, давай по последней.
– По крайней – надо говорить, вельможный пан, – пьяно улыбнулся Яков. – Последняя-то и в горло не полезет.
– Ох ты и зараза – укушаться-то когда успел? – покачав головой, Ремезов помахал рукой вслед уходящим парням и снова повернулся к Оба Глаза. – А ты вообще что тут сидишь-то? Домой-то не пора?
– Боюсь! – с неожиданной честностью признался парнишка. – Батюшка обязательно прибьет, не хуже татарина. Я-то ему уж сказал, что, мол, сегодня вечером на башне караулю…
– Караулит он, – Павел шмыгнул носом. – Ладно, черт с тобой – сегодня у нас заночуешь, место есть. Тоже еще – отпускать такого… Только предупреждаю сразу – начнешь орать да скандалить – выкину в окошко! Петро, так ему и переведи.
– Да я ж, пан десятник, русинскую речь розумею.
– Розумеет он… Лучше б, как пить, розумел. Эй, Петро, – Ремезов тихонько толкнул шляхтича – и тот свалился на пол, да принялся там устраиваться поудобнее – спать.
– О, и этот сомлел! – сплюнув, боярич посмотрел на Якова. – Ну, давай, Оба Глаза Пока Целы, помогай шляхтича в опочивальню тащить.
– Это мы зараз! Легше!
– С лестницы, смотри, не свались, деятель! Лучше б, право, в костел сходил.
– Ходил уже, пане! С ксендзом, как ты наказывал, договорился, даже на рынке на все те деньги, что ты дал, солонины купил.
– А вот это молодец! Хвалю! Своих-то известил, чтоб если что – знали, где укрыться?
– Всех, пан, известил, кого надо. И сухарей снес! А уж потом… потом вот, с вами… А ты кричишь!
Поудобнее перехватив храпящего шляхтича, Ремезов отвел глаза – и в самом деле, зря накричал на парня. Все, как надо, сделал Яков Оба Глаза Слава Богу Целы, все, как наказано было, и даже того более. Так мог и чарочку-другую принять – заслужил вполне!
– Осторожней, тут порог… Ага, вон на лавку… положили…
Шляхтич с грохотом упал на пол.
– Да на лавку ж – сказал! – в сердцах выругался боярин. – Не под лавку же. Давай-ка его подымем, да разденем… разуем хотя бы. Меч, меч отстегни… а я-то думаю – что там гремит, кости, что ли? Сам вон тут, рядом ложись, на вот тебе плащик – укроешься.
– Благодарствую, пане десятник.
– Спи, спи…
– А свечку можно затушить? А то прямо в глаза светит.
Ремезов, приподняв голову, хмыкнул:
– То не свечка, дурень – луна. Ты ее затушить хочешь?
– Не… Пане десятник!
– Ну, что еще?
– Стрела, что Болека убила – не татарская.
– Как – не татарская? – насторожился Павел. – А ты откуда знаешь?
– Татарские стрелы – черешком насаживаются, а наши – втулкой, – охотно пояснил паренек. – Так, та, что у Болека в груди – со втулкою, наша.
– Мало ли у кого со втулкою наконечники…
– У немцев – да, у нас, у русинов, у чехов… А у татар – нет!
Ремезов совсем потерял сон:
– Так ты хочешь сказать – Болека кто-то из своих убил… кто-то из воеводской рати?
– Не знаю, кто убил, а только не татарская та стрела была, Святой Девой клянусь – не татарская.
Утром Павел едва растолкал вчерашних сотрапезников, точнее сказать – собутыльников. Поглядел на их помятые физиономии, хмыкнул:
– Ладно, поспите еще чуток. Я – на рынок, потом за вами зайду.
Нужно было купить синей краски – выполняя свои «шпионские» обязанности, Ремезов исправно слал стрелы за Флорианские ворота, правда, никакой информации уже не привязывал – мол, оборвалась, затерялась… так.
Рынок уже шумел, гомонил – правда, покупали мало, больше просто общались. Крестились на костел Святой Марии, поминали недобрым словом татар да сбежавшего князя. Небо хмурилось тучами, правда, на востоке сквозь желтые облака уже начинало проглядывать солнышко.
Полинка проснулась рано, как и принято было в те времена. Поднялась с солнышком, прибралась, поставила варить просяную кашу… да так про нее и забыла – задумалась. Никак не выходил из головы тот красивый юноша, киевский боярин… Нет, пожалуй, юношей его называть не стоило: молод – да, крепок, обаятелен, улыбчив… но – уже матерый, это сразу видать, и – главное – глаза, глаза, глаза – совсем не молодые глаза опытного, много чего повидавшего человека.
Павел его зовут. Надо же – Павел! Девушка хмыкнула. Совсем как того злыдня-боярича – соседа, от которого и сбежала. Хотя, конечно – не столько от соседа, сколько от похотливца-дядюшки, чтоб ему пусто было. А боярич, говорят, ликом красен, да душою темен. Как-то раз столкнулись глазами на ярмарке… Нехороший оказался у заболотского Павла взгляд – страшный. И лицо такое… почти как у дядюшки. Кстати, и этот, киевский, Павел на того чем-то похож. Так, слегка… Лицо похоже, облик, но… тот-то был – вьюнош, а этот – муж, разница велика!
Павел, Павел, киевский боярин Павел… Всем пригож – и красив, и статен… и душой… Впрочем, кто знает, какая у него душа? Обещался заглянуть завтра… Что и одеть? Чем и встретить?
