Сказав так, старец быстро зашагал к ручью. Набрав воды, вернулся, протянул баклажку:
– Пейте! Хороша водица, студеная.
А чего б и не выпить? Коль наготово-то принесли? Уважил дед, говорить нечего.
Первым Никита глотнул, потом и Офоня с Олешкою. Странник улыбнулся, лепешками угостил работников. Хорошие лепешки – соленые, а соль-то богатство немереное! И чего на лепешки ее изводить? Лучше б мясо на зиму засолить, рыбу…
– Что-что? – волхв приложил руку к уху. – Лепешки мои соленые? Да вы ешьте… и пейте чаще… вот, молодцы.
Первым упал Олешка – он помоложе всех был, за ним – почти сразу – Офоня, ну да и старшой – Никита – недолго крепился. Баклажку ото рта не успел оторвать – как в глазах потемнело, землица вокруг зашаталася, а кусты да деревья словно бы жидкими стали – и потекли, потекли, потекли…
А за канавою, в сосняке, кто-то в сухостой запустил огонька – кресанул огнивом. Сначала дымок смолистый поднялся, за ним – огонек маленький, а уж затем полыхнуло настоящее пламя! Охватило оранжевыми языками сосновые ветки, вспыхнуло на вершинах, клубясь едким черным дымом. Чуть подул ветерок, того и хватило – пошел, пошел на Заглодово верховой пожар – незатушаемый, страшный – через канаву недокопанную вмиг перекинулся, загудел в деревах, запылал, будто второе солнце.
Заболотский боярин Павел в это утро проснулся поздно – засиделись намедни допоздна с тиуном Михайлой, Демьянкой Умником да Окулкой-катом. Ну и супруга, юная боярышня Полина Михайловна, тож с мужиками сидела, все обычаи прежние нарушая. Умна была не по летам, проворна – вот и сидела, слушала, кое-что от себя в важную беседу вставляя. Дело все о хозяйстве шло – давно уж задумал Павел всех холопов в рядовичи перевести, чтоб не рабским подневольным трудом вотчину свою крепить, а заинтересовать людей, чтоб не только на хозяина, но и на себя работали, точно зная, что им с чего выходит. Вот и расписывали все повинности – с ранней весны еще, зимой-то не до того было – боярин с дружиною на смотр воинский к смоленскому князю ездил.
Хорошую дружину Павел создал, все из своих парней – рядовичей, смердов – из наемных только один Митоха был, многоопытный кондотьер рязанский, кому только саблей своей допреж того не служивший. Он-то со своим опытом ох как в делах воинских пригодился. Он, да Даргомысл, кузнец и старый воин, что еще и самого боярича Павла когда-то ратному делу учил. Мечом владеть, саблею, копьем, да стрелы класть метко – одна в одну. Павлу учеба та сильно потом пригодилась, да и не только ему одному – всем его людям.
Однако на беседу вчерашнюю ни Митоху, ни Даргомысла не пригласили – не о делах воинских разговор шел – о хозяйстве. Июль месяц жаркий выдался – то и тревожило, не полыхнуло бы где, не прошелся бы огненный конь по тучным нивам.
Демьянко Умник – младой совсем, едва пошло пятнадцатое лето – раньше еще предложил канавы от огня прокопать, рвы. Предложение дельное, Павел самолично все разметил да наказ людям своим дал, чтоб копали. А вчера еще порешили отводку от мельницы сделать, чтоб вода в канавах не застаивалась, тиною не цвела, а текла себе, рыбой мелкой играя.
Окулко-кат – бородач могучий, мужик умный, к тому же – гусляр да певун, каких поискать еще, – выслушав, кивнул одобрительно. Кроме обязанностей ката, необходимых, чтоб людишки не распустились да в срам не вошли, Окулко еще много чем занимался – поручения боярские исполнял, те, что ума требуют. Все успевал – и кнутом помахать, и на гуслях, ладные вирши сочинял, буквицами мелкими на пергаменте старом записывал. Грамоте его с тиуном Демьянко обучил, еще прошлой осенью да зимою, с тех пор указано было Демьянке нынче, после страды, снова ученье открыть, обучить самых шустрых. Демьянко карими своими глазами моргнул, головой тряхнул – согласился. А куда б он делся-то? Ряд-договор с ним именно так и составлен – чтоб других учил.
Договор…
Павел проснулся от заливавшего опочивальню солнца, проникавшего сквозь слюдяное окно, которое, оно, конечно, надо бы заменить на стеклянное – да пока дороговато. Хорошо еще – «белую» печь с изразцами сложили, красивая печка, а изразцы – желтые, синие, зеленые. Ишь, как сверкают – больно смотреть.
Приподнялся боярин, погладил спящую рядом жену – юную красавицу Полинку. Посмотрел – умилился, ну, до чего ж пригожа! Темные волосы разметались по золотистым от легкого загара плечам, ресницы пушистые, густые, словно берендеевский лес, ах…
Молодой человек провел пальцем женушке по спине, отбросил легкое одеяло, погладил нежную кожу, ощущая мгновенно возникшую дрожь… поцеловал меж плечиками, обхватил руками бедра. Нарушая все каноны, боярышня спала обнаженной, красивая, как греческая статуя… а уж кожа… а уж шейка… а эти ямочки на спине, у копчика…
Заворочалась Полинка, повернулась, и Павел с бешено бьющимся сердцем принялся гладить супружнице грудь. Дотронулся кончиком языка до соска, поцеловал чуть пониже родинку, поласкал пальцем пупок.
