Вздрогнули пушистые ресницы, распахнулись, жемчужно-серые очи взглянули с укором… Нет! С радостью! И эту радость тотчас же ощутил Павел, прижал к себе молодую супругу, поцеловал в ушко, зашептал:
– С добрым утром, любимая…
Девушка так же шепнула:
– С добрым…
Обняла, погладила мужа по спине, отзываясь на ласки со всем нарастающим пылом. Светило сквозь слюду солнышко. Нежно золотилась кожа. А как вспыхнули глаза! И розовые, чуть припухлые, губы приоткрылись, а дыханье вдруг сделалось тяжелым и радостным…
И вот уже два тела слились в одно… два тела… и две души. Упорхнули, поднялись куда-то высоко-высоко, к сверкающим небесам, и еще выше… Лишь скрипело ложе… И томно светись глаза… и…
– Почему мне так хорошо с тобой, милый? – тихо спросила боярышня. – И, знаешь, я тебя совсем не стесняюсь.
– Так ведь я – муж твой венчаный!
– Все равно… Ведь нагой сплю – срам-то.
– Срам? – Павел негромко засмеялся, обняв жену за талию. – Да разве ж твое прекрасное тело – срам? Что ты говоришь-то такое!
– Срам, – упрямо сжав губы, Полинка вдруг улыбнулась. – Но… я это совсем не чувствую… хотя и должна бы… Господи! Может, я грешница?
– Конечно, грешница, – молодой человек поцеловал боярышню в губы. – А ты думала? Такой-то красавице – и не грешить?
– Насмешник! – Полина щелкнула мужа пальцем по лбу, как делают дети, когда играют на щелбаны в карты. – Вот тебе, вот!
Сдула упавшую на лоб прядь и тихо призналась:
– Знаешь, любый, я иногда ощущаю себя какой-то другой. Словно бы я – это не я. Нагой вот, с тобой сплю – и не стыдно, а, наоборот – радостно, и хочется, чтобы ты на меня смотрел, смотрел, смотрел…
– Только смотрел?
– Срамник! Конечно, не только.
Оба разом расхохотались – молодые, красивые, гибкие. Павлу на вид было лет двадцать – сильный, мускулистый (а повозись-ка с мечом!), волосы темно-русые, густые, глаза синие, как грозовое море, на шее, слева – небольшой белесый шрам. След давней стрелы. Еще небольшая бородка была – сбрил, Полинке не нравилась. Каноны православия в те времена еще не сложились – многие, особенно в западнорусских землях, брились, либо отпускали одни усы. Усов боярышня тоже почему-то терпеть не могла – при поцелуях колются, да и капуста в них застревает квашеная.
Полина неожиданно зевнула, потянулась:
– Слушай, давай еще немного поспим, ну вот хоть чуточку! Только что ведь легли.
– Спи, спи, милая, – погладил супругу боярин. – А я пройдусь, гляну…
– Нет! И ты со мной полежи… мне так спокойнее.
Павел прищурился:
– Ты, верно, хотела молвить – приятнее. Да ла-а-адно! Поспим еще чуток, уговорила.
– А вот уж на этот раз я тебя первая разбужу! – снова потянувшись, улыбнулась боярышня.
Молодой человек тоже растянул губы в улыбке:
– Ага, как же! Все равно я первый проснусь.
– Заспоримся?
– Заспоримся! На… гм…
– Если выиграю – на охоту меня с собой возьмешь! Я знаю, вы с Митохой сговаривались.
С притворной кручиною боярин покачал головой:
– Ничего-то от тебя не утаишь, милая.
– Конечно, не утаишь. Даже и не пытайся! Ну-ка, подвинься, вот тут ляг… Дай-ка я голову тебе на грудь положу… Ага… вот так… вот так – славно.
Они так и уснули, довольно даже быстро, Павел и не заметил, как словно сами собой закрылись глаза, лишь сквозь ресницы все так же сверкало солнце…
Сверкало солнце. Оно проникало сквозь неплотно задернутые шторы, а через распахнутую балконную дверь октуда-то снизу доносился шум большого города: шум автомобильных моторов, дребезжанье мотоциклов, вой полицейской сирены… Она-то и разбудила Марселя. Молодой человек недовольно поморщился, повернулся, стараясь не разбудить спящую рядом девушку – изящную брюнетку с золотистою кожей и родинкой на левой груди, чуть пониже соска. Родинку, конечно же, тут же захотелось поцеловать… как и грудь… и шею, и губы… И Марсель не стал отказывать себе в удовольствии, да так, что девчонка проснулась, распахнула жемчужно-серые очи.
– С добрым утром, любимая!
– Салют. Который час, а?
Скосив глаза, юноша посмотрел на висевшие на стене часы в виде мельницы знаменитого кабаре «Мулен Руж»:
– Десятый час.
– Десятый!!!
Девушка тут же спрыгнула с кровати и, как была, нагой, побежала в ванную… зажурчал душ…
Молодой человек тоже встал, натянул джинсы:
– Яичницу будешь, Полетт?
– Какая, к черту, яичница! И так уже опаздываем.
Выбежав из ванной, девчонка принялась яростно вытирать волосы полотенцем:
– Где у тебя фен?
– Фен? Да, похоже, сломался. Так не будешь яичницу?
– Сказала же – некогда! Потом в кафе перекусим. Тебе ведь тоже нужно спешить!
– А вот и нет! У меня сегодня только один коллоквиум по Мориаку. И тот – во второй половине дня.
Полетт швырнула полотенце на желтый торшер:
– Ах вот как? Ты, значит, со мной не едешь?
– Почему, еду. Только не очень тороплюсь… Ой! – Марсель вдруг посмотрел на девушку так, словно впервые ее увидел. – Какая ж ты красивая, Полетт! Красивая… и смешная.
– Я? Смешная?
– Особенно когда сердишься. Или – когда спешишь, вот как сейчас, – присев на край кровати, молодой человек поцеловал девушку в губы. – Знаешь, меня это даже возбуждает.
