– Эх, дружище, оглане! Все ж хорошо, что ты ко мне заехал! Сейчас, погодь песни петь будем… А я похож на новый «Икарус», а у меня такая же улыбка, и как у него – оранжевое настро-ени-е-е-е-е!!! Эй, Михайло! Окулку покличь с гуслями!
Заглянув на зов из людской, тиун быстро исчез – загрохотал сапогами по крыльцу – видать, побег искать Окулку-ката, знаменитого на всю вотчину палача, гусляра и композитора-песенника, личность насквозь романтическую, правда, с неким авантюрно-циничным уклоном. Что греха таить, Ремезову люди такого пошиба нравились, да и – к слову сказать – Окулко человеком был верным. И не дурак – посоветоваться можно во всех делах, не хуже, чем с Демьянкой Умником, оруженосцем Нежданом да родной супружницей…
Которая еще допрежь ката-гусляра из баньки с сенными девками припожаловала, да, на пороге встав, очи жемчужные округлила насмешливо:
– Во, молодцы! Так и знала – сидят уже, пьянствуют.
Схватив кружку браги, Павел тут же ринулся к жене:
– Садись, садись с нами, роднуля! На-кось, выпей с баньки.
Ирчембе-оглан тоже приветствовал:
– С легким паром, Полина-хатун. А мы тут уж тебя заждалися – все важные дела решаем.
– Уж вижу, какие важные…
Боярышня долго уговаривать себя не заставила, махнула девкам сенным – чтоб по своим делам шли – уселась рядом с мужем на лавку, кваску хлебнула, прищурилась:
– Ну, пока нет никого, скажите – про Малинку-несчастную говаривали? Ну, ту, что на меня похожа?
Бражники удивленно переглянулись.
– Вот! – уважительно молвил Ирчембе-оглан. – Я всегда знал, что у моего друга Павла жена – очень умная. Сразу сообразила всё!
– Ну, не так чтоб очень уж сразу, – устроившись поудобнее, Полинка обвела глазами стол. – Оп! Лопушиный-то студень зачем вам? Как бы не пронесло потом.
– Не пронесет! – довольно расхохотался Ремезов. – Зато он от похмелья помогает добре.
– С утра поглядим, – усмехнулась боярышня. – Тогда же и списки составим. Тех, кто хоть куда-то с вотчины уходил-ездил. Не с давних пор – с начала лета хотя бы.
Сотник восхищенно присвистнул:
– Ага! И я о том же – кто-то куда-то ездил, ходил – где-то со вражинами встретился, получил посулы…
– А, может, и не посулы, – согласно кивнула Полинка. – Может, и серебришка кто отвалил. Телятников-змеина на такие штуки горазд! Правда, скуповат, много от него ни один лиходей не дождется.
Павел повернул голову:
– Это ты к чему?
– К тому, что среди зажиточных смердов нечего и искать. Холопов смотреть, а лучше – закупов. Им-то – прямая выгода где-нибудь что-нибудь урвать.
Со списком начали поутру, и вовсе не с закупов, а, окромя зажиточных смердов – со всех. Не особо-то и много оказалось тех, кто с начала лета куда-то с вотчины выбирался, не считая пастбищ да выселок. Что и понятно – в средние века путешествовали почти одни купцы, бродяги паломники да лихие люди – наемнички-разбойнчки навроде Митохи. Все остальные, а крестьяне – в особенности – почти безвылазно по своим деревням проживали, «этот свет» и «вся землица» у них за дальним лугом заканчивались, на ярмарку в ближнее село съездить – уже событие, годами вспоминаемое, а уж Смоленск – тот вообще на краю света стоит, что же касаемо иных городов и стран, то представление о том если и имелось – то самое смутное, на уровне собакоголовых людей и прочих страхолюдных монстров. Потому-то список подозреваемых коротким вышел.
– Онисим Дышло, закуп, – щуря карие, блестящие, словно у увидавшего чужую лошадь цыгана, глаза, старательно выводил буквицы признанный в вотчине грамотей Демьянко Умник.
Надо сказать, парню пошло только пятнадцатое лето, однако прозвище свое отрок вполне оправдывал, за что и привлекался боярином для исполнения самых важных, требующих недюжинных размышлений дел.
– Онисим… езживал на Иванов день к зареченским смолокурам за дегтем, путь не близкий, но Онисим за день управился…
– Купа велика ль у Онисима? – хлебнув из принесенного тиуном кувшинца кваску, поинтересовался Ремезов.
– Да с полсорока кун будет, – уверенно отозвался Демьян. – Нескоро отдаст.
Павел машинально кивнул:
– Угу, угу, давай, кто там дальше?
– Иван Хоргосл, смерд не из богатых, на Никиту Гусятника, телегу на усадьбе твоей, господине, испросив, подался за глиной. За телегу обещался дюжину гусиных яиц – до сих пор не отдал, думаю, поторопить надоть.
– Обождем пока торопить, – поглядев в окно, отмахнулся Ремезов. – Сперва приглядимся… О! И дружок мой, Ирчембе, проснулся – сюда идет. Самое время!
Потерев руки, молодой человек оглянулся к наполовину распахнутой двери, той, что вела из светлицы в опочивальню, и громко позвал:
– Полина Михайловна, ты проснулась ли? А то снова скажешь, что тебя не дождались, не позвали. Вот – зову! Мы тут с Демьянкой сидим, а вот и Ирчембе идет, слышишь, стучит по крыльцу сапогами?
– Да слышу.
