Не шибко торопясь, вывернул из-за плеса челнок, обычная лодочка-однодревка. Сидевший на корме с веслом мужик – кряжистый, с бородищей замшелой до пояса, с руками узловатыми, сильными, словно корни, бровастый, со взглядом смурным – услыхав шум, насторожился, да, завидев отроков, повернул поскорей челнок к берегу, спрятался, укрылся под ивами да ракитами, что до самой воды кудри свои зеленые свесили. Зацепился мужичага ручищею узловатой за ветку, притянул поближе челнок… выглянул осторожненько, посмотрел, послушал, да, подумав, ожерелье с шеи рванул – знатное ожерелье, из мертвых птичьих голов, такие только волхвы-кудесники носят. Разлетелись головы мертвые по сторонам, в воду попадали – путник, видно, тому был и рад: нож широкий из-за пояса выдернул, да по бородище – откромсал наполовину, глянул в воду – плюнул да выругался премерзко – еще страшнее, чем было, стало. Почмокал губищами стариковскими… впрочем, не такой уж он был и старик, ежели хорошо приглядеться: губы, лицо смуглое, стариковские, да, а руки, а стать – еще хоть куда, еще есть силушка немереная, и ухватка с ножом управляться есть. Да что там с ножом! Зыркнув вокруг темными омутами-глазами, наклонился кудесник к днищу, поднял мощный охотничий лук – не на белку, нет, таким оленя, кабана бить, а то и медведя – снова почмокал-подумал, да со вздохом хватанул по тетиве ножичком – ох и звук же случился, словно сердце лопнуло у кабана… у тигра! Харкнул кудесник в воду, высморкался, да, размахнувшись, забросил лук в ракитник, далеко-далеко. Тут как раз и ребята с речки на луг побежали – сено, видно, косить.
Ухватился волхв за весло, выгреб на середину и снова поплыл себе челн по течению, ни быстро, ни медленно, ни далеко, ни близко – свернул за излучиной к тропке, причалил в камыши. Кудесник на берег выскочил, осмотрелся кругом, словно зверь дикий, положил у чернотала котомку, да, нож выхватив, – к челноку. Ударил в днище, потом еще раз, и еще – за три удара большую дырищу пробил, накидал в лодку камни, тут же, в камышах, притопил. Затем снова заоглядывался, прислушался, принюхался – носище рассупонил – ровно жерло у печки, ноздри диким кудлатым волосом поросли! Ничего подозрительного не заметив, уселся на корточки волхв, рассупонил котомочку, перекусил наскоро вареною щучиной, голову обсосав, в реку выбросил, да, руку в котомку засунув, вытащил огниво, осмотрел, обратно убрал, потом еще пошарил – солнышко на кольцах узорчатых заиграло, потом – на колечках, а уж напоследок… напоследок сверкнул, вспыхнул в узловатой ручище браслетик серебряный, с крестиком, да с уточками, у уточки в клюве – по шарику-солнышку. Об порты браслет потерев, прищелкнул кудесник языком, повел кустистой бровью довольно. И то дело – вещица цены немаленькой, сразу видно – не в деревенской кузне сработана. В Смоленске, а то и в Киеве или даже в Царьграде!
– А может, и в земле немецкой, – прошептал волхв и, щурясь от кинувшихся в глаза солнечных зайчиков, спрятал браслет обратно.
Завязал-засупонил, кинул котомку за плечо, да, поглядывая по сторонам, зашагал себе по тропе в сторону Смоленского шляха.
Тенистая дорожка, выбежав из перелеска на солнышко, пошла дальше лугом с медвяным клевером, с ромашками, с одуванчиками, васильками, фиалками…
Ирчембе-оглан то и дело с седла чуть не до земли свешивался – что и говорить – джигит! – каждый цветок, каждую травинку знал, показывал, словно б все эти ромашки, фиалки да колокольчики именно ему и принадлежали, либо были им лично взращены.
– Это вот, красные с белым, друг Павел – кошачьи лапки, если их в воде заварить – от многих болезней помогут. А вон там – иван-чай…
– Ну, его-то я знаю!
– А за ним, смотри-смотри, таволга! Чувствуешь, как от стеблей медом пахнет? Ах, Павел, видал бы ты, как степь-матушка красива! Сколько там цветов, трав, словно бы вниз опрокинулось небо, да так на земле и осталось бескрайней степью. Очень красивая, и во всякое время – разная. Весной, когда взрастают свежие травы – нежно-зеленая с красными озерами цветов, в начале лета – серебристая, с небесно-голубыми пятнами шалфея, в конце, когда отцветает ковыль – золотая. Ах, если б ты видел! Ничего, вот приглашу тебя в гости в свое кочевье…
– Ты прямо поэт, друг мой! – искренне поразился Ремезов, никак не ожидавший от своего старого приятеля подобных романтических откровений. – Не увлеклись мы с тобой цветами? Гонец-то во-он уже где!
– Догоним.
Гонец – молодой светловолосый парень с двумя дюжими слугами, такой же, как и Павел, отпрыск знатного, но небогатого боярского рода – уехал уже на своем пегом коне далеко вперед, почти скрылся за поворотам, у сосняка… Впрочем, друзья нагнали его быстро, взбив лошадиными копытами желтую дорожную пыль. Ехали весело – сотник со свитой, да Ремезов со своей верной дружиною. Многих, правда, не взял – страда. Прихватил Митоху-наемника, да плечистого оруженосца Неждана, да Микифора с Нежилой. Князь смоленский Всеволод так через гонца и наказал – явиться с малыми силами. Ненадолго, дня на два-три всего-то.
Отплевываясь от пыли, Павел догнал приятеля:
