Явиться в дом Франдолини самому, даже с учетом маскировки, означало совершить явную глупость – даже если в доме не устроили засады, то та же Франческа, во время случайной встречи, запросто могла бы Ремезова узнать и невольно выдать. Да еще муженек ее, да слуги… А не начать ли со слуг? Или лучше – с детей! Они ведь всегда ходят гулять к церкви Святой Марии. Сколько лет малышам – четыре, пять? Вполне, можно сказать, сознательный возраст… да и вряд ли судья наводнил шпионами все Заречье-Трастевере – шпионов не хватит.
Сказано – сделано. Уже на следующий день, как и положено, с раннего утра, молодой человек, купив по пути широкополую – от солнца – шляпу, какие обычно носили в городе летом, отправился в Трастевере. Ночью прошел дождь, и сейчас, поутру, в воздухе еще ощущалась приятная свежесть – как ни крути, а настоящая осень приходила в Рим поздно, ближе к ноябрю, сейчас же, по меркам Ремезова, стояло самое настоящее лето – теплое, солнечное и в меру жаркое.
Проплутав по узеньким улочкам часа три и едва не заблудившись, молодой человек все же вышел, наконец, к Капитолийскому холму, откуда уже было близко. Господи, как много всякой кривизны, узости, грязи – построили б поскорее широкую виа Национале! А ведь построят… правда, не скоро еще.
Миновав остров Тиберину, Павел перешел по мостику Честио на другой берег и улыбнулся – ну, наконец-то добрался! Никого из знакомых беглец по пути не встретил, да и откуда им взяться, знакомым? Нет ведь никого… разве что синьора Франческа, ее слуги, да муж.
Интересно – а вдруг дети узнают, расскажут? Хотя в таком-то прикиде – не должны. Еще бы на тросточку не забывать опираться, этак манерно, как страдающий хроническим несварением желудка лощеный английский лорд. Вот так – палочку вперед – стук! – дальше ножками, снова палочку вперед… Ишь ты – простолюдины-то расступаются, некоторые даже кланяются! Ну, точно чувствуют – лорд! Или как тут у них называют – нобиль?
Ремезов прогуливался у церкви Санта-Мария ин Трастевере довольно долго, наверное, часа три, а два-то уж точно. За это время он помолился, полюбовался изысканным церковным убранством, да, выйдя на улицу, бросил мелкую монетку сидящему на паперти нищему – судя по тщательно подобранной убогой, но вместе с тем весьма удобной одежке – явному профессионалу.
Немного пошатавшись по площади, молодой человек, любопытствуя, подошел к на глазах увеличивающейся толпе, собравшейся посмотреть на странствующих певцов и акробатов, или, как их называли в средние века – жонглеров. Честно говоря, жонглеры собрались те еще – тощие, грязные, в каких-то невообразимых – разноцветными лоскутами – лохмотьях, да и представление оставляло желать лучшего – дурацкие прыжки и ужимки что-то не вызывали в толпе особого энтузиазма.
Ремезов разочарованно отошел и тут увидел детей Франдолини. В сопровождении старика Матроса они как раз подошли посмотреть только что начавшееся представление, да так, в передних рядах, и остались.
Павел нетерпеливо закусил губу – ну, старик! Ты что же, совсем не хочешь выпить? Ну, зайди в таверну, ведь недалеко, за углом, прополощи горло – а дети пусть рядом, на улице постоят, на фонтан посмотрят, точнее – обольются с ног до головы водицей.
Так и случилось, старый Матрос выдержал жонглеров недолго – постоял, помялся и, сдвинув на лоб круглую суконную шапку, решительно направился к забегаловке.
– Эй, эй! – недовольно закричали дети. – А жонглеры как же?
Щурясь от солнца, старый слуга махнул рукой:
– Так они уходят уже – не видите? Пошли-ка к фонтану, ребята! Я вам в таверне пышек куплю.
– И медовых палочек!
– И медовых палочек, – послушно кивнул Матрос. – А как же!
Ремезов, кстати, давно уже расположился у фонтана, напился, ополоснул лицо, и, как только избавленные от излишнего контроля детишки подбежали ближе, тут же поинтересовался, а не сдают ли, случайно, родители «таких славных малышей» дом или хотя бы комнаты?
– Не, не сдают, – засмеявшись, ответил мальчик.
А его сестра, застенчиво улыбнувшись, пояснила, что раньше – да, сдавали, и даже совсем недавно там кто-то жил, но вот уже не живут… Так что, может, батюшка и сдаст комнату.
– Только вы, синьор, приходите лучше с утра, когда батюшка еще добрый.
– Ага, ага, – поулыбался в ответ Павел. – Добрый, значит… А ты, миленькая, говоришь – кто-то у вас жил? Так что, съехали?
– Ага. Съехали.
– А вот и не так! – посопев, мальчик громко перебил сестру. – Не съехали, а сбежали! Я слышал, как батюшка жаловался святой Марии. Сбежали, не заплатив.
– Понятно. И что – все сбежали?
– Все-все! Никого не осталось.
Больше ничего существенного у детей выяснить не удалось, маловаты еще были, да и из таверны как раз показался довольный слуга, увидев которого, Ремезов счел за благо поспешно ретироваться. Имидж имиджем, а вдруг да узнает? К чему зря рисковать?
Надвинув на глаза шляпу, молодой человек быстро зашагал к мостику Честио и, миновав Тиберину, уютно устроился за столиком в небольшой закусочной напротив древнего театра Марцелла. Сидел, пил вино, думал.
