Бойня полностью

Каждую ночь один и тот же кошмар. Падающие, как кегли, люди, фермер в красной флисовой куртке поверх синего комбинезона. Почему-то он, Ландон, спасаясь от выстрелов, прыгает в контейнер. Трупы хватают его за руки и молят о помощи. И среди них Рита. Лицо окровавлено, умоляющие неподвижные глаза широко открыты.

Закричал и рывком сел на раскладушке. Футболка совершенно мокрая от пота. Мучительно пожелал, чтобы опять разболелась нога, тогда мозг словно наводит резкость на больное место и все остальное кажется размытым и менее важным.

Он отвечает за все. Именно он.

Как ни крути, как ни переставляй шашки, как ни меняй расклады – он кругом виноват. Дал умереть Рите. Не смог защитить несчастных во дворе бойни. Гордился бы герой Вьетнама офицер Джексон своим потомком? Вряд ли. Впрочем, может, и гордился бы. Во Вьетнаме много чего было.

На настенных часах без четверти три. Перерыв на сон после ланча с каждым днем все длиннее. И просыпается он скорее уставшим, чем отдохнувшим. Как такое может быть? Бремминг утверждает, что если организм нуждается в отдыхе, значит, надо дать ему такую возможность.

Может быть, и надо. Но то, что Бремминг называет отдыхом, – невыносимая пытка. И с каждым днем слово “невыносимая” из фигуры речи обретает изначальный трагический смысл. Иной раз он почти терял сознание. Или даже терял – в бреду определить невозможно. Хелена, разумеется, видела, в каком он состоянии, пыталась помочь, но ее участие только усугубляло дело. В последние дни они старались по возможности избегать общения.

Ее несчастье и его вина, сплетаясь, постепенно образовали почти непреодолимую преграду. Смогут ли они когда-нибудь посмотреть друг другу в глаза, не вспоминая тот страшный день?

Ландон вышел в кухню. Все тело ломило, но он словно не замечал. Ему было все равно, что происходит с телом. Важно погасить то тлеющий, то вновь вспыхивающий, но никогда не гаснущий ледяной костер отчаяния.

– Как спалось?

Ландон пожал плечами.

– У вас же есть стационарный телефон? Мне надо срочно позвонить.

– Вы уверены? У вас высокая температура.

– Я могу позвонить с мобильника…

– Ни в коем случае! Телефон на письменном столе.

Ландон поднялся на второй этаж. Чем дольше он обдумывал свое решение, тем оно казалось все более неизбежным. Никлас был не только единственным человеком, с кем он советовался в период тяжелого расставания с Ритой. Самое главное, что Никлас – один из немногих, кто открыто протестовал против Партии Здоровья. “Упсальская Новая газета”, где он работал, подвергала нещадной цензуре его статьи. Мы вынуждены, объясняли ему. Мы не хотим, чтобы тебя уволили. Никлас давал Ландону читать эти рукописи – потрясающе. Если бы существовало Движение сопротивления, Никлас, без всяких сомнений, был бы в числе его руководителей и вдохновителей. Ландон даже предложил ему – почему бы нет? Но Никлас отказался. Я журналист, сказал он. И повторил: журналист, а не политик.

Они не встречались и даже не разговаривали друг с другом уже несколько месяцев. Никто, кроме Никласа, не знал, что Рита звонила Ландону перед смертью, и смотреть ему в глаза… примерно как читать собственный смертный приговор. К тому же обличительный пыл Никласа в последнее время заметно поугас. Ландон даже не был уверен, работает ли он по-прежнему в “Упсальской Новой”.

Он сел на вращающийся стул и набрал номер.

Через час у него в одной руке был клочок бумаги с телефоном Ханса Кристиана Миккельсена, а другая сжимала старинную, очень удобную трубку.

Расскажи все, что рассказал мне, Ландон. Хо-Ко наступает им на пятки.

– Невозможно поверить, – чуть не стонал Миккельсен. – Невозможно поверить…

Ландон промолчал. В течение часа он повторил свой рассказ дважды. С каждым разом история казалась все более невероятной.

– А вы уверены, что бойня работает?

– Да. Не знаю… что-то там происходит. Какие-то машины…

– Невероятно. Невозможно поверить, – наверное, в десятый раз повторил Ханс Кристиан.

Ландон посередине разговора накинул на плечи шерстяной кардиган Бремминга – начал бить озноб. Не впервые, такое повторялось каждый день, и каждый раз внезапно.

Стресс, объяснил Бремминг. Все реагируют на стресс по-разному. Такая реакция тоже возможна. Единственное лекарство – отдых.

Если бы он знал, что именно отдых и вгоняет его в стресс. Почему-то вспомнил юридическое определение “преступное бездействие”, и каждый раз, когда Ландон выплывал из забытья, ему настойчиво лезла в голову эта грозная обвинительная формула.

– А где вы сейчас?

Ландон промолчал.

– Понимаю, – почти без паузы произнес Ханс Кристиан. – Я имел в виду – вы в безопасности?

– Да.

Будем притворяться, что так и есть. В безопасности.

– Могу выехать сейчас же, но за мной тоже идет охота. Если я поеду в Эстхаммар, то… могу попасть в нежелательное общество.