Тем не менее я открыла сумочку, нашарила там бокал. Доставать его из сумки я не решилась – как бы Феденька не отобрал его или, того хуже, не разбил.
Он и так насторожился:
– Что это ты там ищешь?
– Да салфетки ищу… глаза что-то слезятся… то ли что-то попало в глаз, то ли аллергия… Не бойся, пистолета у меня нет. Можешь проверить, если хочешь.
Он вроде успокоился.
А я тихонько провела пальцем по краю бокала, не зная, сработает ли это.
И тут со мной случилось что-то странное.
На меня напали сонливость и голод.
Эта нехитрая мысль отняла у меня столько сил, что на какое-то время я вообще перестала думать.
Где-то в глубине сознания мелькнула мысль, что это думаю не я, а Феденька…
Тут у меня в голове снова всплыли слова:
Что это было? Что за странные цифры, которые этот кретин боится забыть? Тоже мне, математик нашелся!
И тут в голове шевельнулась новая мысль – если, конечно, это можно назвать мыслью.
И снова:
Я отдернула палец от заветного бокала – и снова вернулась, стала сама собой.
Конечно, то, что шевелится в голове Феденьки, трудно назвать мыслями. Точнее, мысль у него только одна – что бы такое сожрать. Но все же что-то мне удалось подслушать. Может, попытаться этим воспользоваться… чем черт не шутит…
– Феденька, – проговорила я сладким зазывным голосом. – А у меня что есть!
– Что там такое у тебя может быть? – отозвался он без особого интереса. – Ерунда какая-нибудь…
– А вот и не ерунда! У меня тут шоколадный батончик… и не простой, а с ореховой карамелью… такой вкусный!
Услышав слово в слово о батончике своей мечты, Феденька сглотнул, глаза его заблестели.
– Правда? С ореховой?
– Зачем мне врать?
Он соскочил с табурета и медленно побрел ко мне – как будто против сильного ветра. Как будто не хотел идти и сопротивлялся, но желание было сильнее его…
Наконец он подошел ко мне и протянул:
– Ну где твой бато-ончик?
Я тем временем нашарила в сумочке невесть как завалявшийся там спрей от комаров.
Дело в том, что в нашем доме (там, где я снимаю комнату), в подвале, развелись злющие комары, и только этот спрей дает возможность существовать.
И не спрашивайте, как он очутился у меня в сумке, наверно, от Витьки спрятала, ведь в прихожей оставить ничего нельзя.
Так вот, вместо батончика я вытащила баллончик.
Всего две буквы другие, а какая большая разница!
Феденька сунул нос прямо в сумку.
Я брызнула ему в лицо.
Он охнул, закашлялся, попятился, выпучил глаза, но тут же пришел в себя и заревел, как разбуженный медведь:
– Ах ты, зараза! Опять меня обмануть пытаешься? Да я же тебе голову оторву!
Лицо у него покраснело от ядовитого спрея, глаза слезились, но ярость его переполняла, и он бросился на меня, схватил за горло и начал его сжимать…
Я почувствовала, что сейчас задохнусь. В моих глазах потемнело, я начала уже терять сознание…
Но тут железные руки Феденьки разжались, он охнул и грохнулся на пол, как мешок картошки.
Я кое-как отдышалась и попыталась понять, что произошло, что спасло меня от неминуемой смерти.
Моим глазам предстала следующая картина.
Феденька без чувств лежал на полу, а над ним стоял Горыныч, держа в руках ту самую табуретку, на которой недавно восседал неподражаемый Феденька.
Я легко восстановила события, для этого мне даже не понадобился красный бокал.
Когда Феденька начал душить меня, Горыныч схватил первое, что попалось ему под руку – эту самую табуретку, – и с размаху опустил ее на Феденькину голову…
– Крепкие, однако, вещи делали раньше! – проговорил Горыныч, разглядывая табуретку.
– Вы его не того? – спросила я боязливо. – Не убили?
– Это вместо благодарности? – обиженно проговорил ювелир. – Вот так и спасай после этого людей…
– Нет, конечно, большое спасибо… – спохватилась я. – Вы меня, конечно, спасли, но все же хотелось бы знать, жив ли он. Вы можете думать, что я капризничаю, но я никогда раньше не имела дело со свежими покойниками…
Уже произнеся эту фразу, я сообразила, что это неправда.
Буквально накануне я видела мертвого риелтора Сыроедова.
Но его все же убили не на моих глазах…
