С тех пор многое изменилось. Он, конечно, любил Наташу. Любил смотреть на нее, слушать. Наблюдал за ней, когда она одевалась. Из одежды никогда ей ничего не дарил. Любил, когда она появлялась в чем-то новом, всегда неожиданная, всегда элегантная. С удовольствием отдавал ей деньги. Потом, правда, она стала зарабатывать больше его. С деньгами у них всегда была неразбериха. Она была непрактична, ей было некогда. Она тратила на себя очень много. А ему после бедной юности доставляло удовольствие угощать, дарить, давать в долг без возврата. Скопидомом он так и не стал. Без сомнения, они были парой. Но все чаще она вызывала в нем какое-то хулиганское желание нашкодить, как, бывает, школьники хоть и уважают учительницу, а все равно не могут отказать себе в удовольствии сбежать с ее урока или подложить на стол дохлую мышку. Ему с каким-то садистским удовольствием нравилось рисковать их отношениями. И поэтому во время ее отъездов, когда маленькая еще Катя ночевала у бабушки с дедушкой, посторонние женщины часто спали в их постели, мылись в ванной и утром ели на кухне. Иногда он даже представлял себе, какое могло бы быть лицо у жены, если бы она внезапно вошла в квартиру и увидела все это. Он будто видел ее надменно взлетевшие брови, искривленные презрительно губы и слышал звук захлопывающейся двери. Он знал, куда она пойдет из их дома.
— Ну, беги, беги, жалуйся своему папочке!
Это был уже второй папочка в его жизни. Не сознавая этого, к папочкам он ревновал.
Алексей все смотрел на Наташу.
Он вспомнил, как встретил ее однажды на улице осенью, после того как вернулся в их город, закончив аспирантуру. На ней было маленькое узковатое пальтецо с рыженькой норкой у шеи. Было тогда уже холодно, руки ее покраснели без перчаток, и он обратил внимание, что, как и большинство врачей, она обречена ходить всю жизнь с коротко подстриженными ногтями, как первоклассница. В Питере тогда девушки делали яркий маникюр, ходили в длинных кожаных пальто и в блестящих сапогах до колен. А Наташа стояла с покрасневшим носом, в простеньких коричневых ботинках и одной рукой беспомощно откидывала волосы со лба, а другой прижимала к себе старый смешной портфель, у которого как раз в этот момент оторвалась железная ручка. Он смотрел на нее с грустью, а в ответ видел восхищение в глазах. Она все расспрашивала, где он бывал в Питере и что видел, а он как-то небрежно махал рукой, мол, рассказать все равно невозможно. Она тогда удивила его полным отсутствием желания «выглядеть». Что он мог находить в ней особенного? Так, слишком ученая немодная девушка-переросток, и больше ничего.
А Наташе тогда просто некогда было выглядеть. У нее уже была маленькая дочка, в стране постепенно исчезали и детские товары, и продукты питания, и еще Наташа решила не сидеть дома с девочкой, а продолжать работать. Она как раз заканчивала диссертацию. До выпендрежа ли ей было тогда?
Но он все-таки не простился с ней сразу, а договорился встретиться вечером. Она, как всегда, пригласила его домой. Он пришел поздно, когда все в квартире, утомленные обычным рабочим днем, давно спали. Наташа уже не ждала его и вышла в переднюю в розовом детском халатике, но, увидев, обрадовалась и тихонько провела его в свою комнату, где они снова сидели, как раньше, и пили кофе почти до утра. Он рассказывал ей питерские байки о своем житье-бытье, но ни словом не обмолвился, что имеет планы опять уехать в Питер, и как можно скорее. Потом они в первый раз были близки, а когда только задремали, их разбудил шестичасовой бой московских курантов из постоянно включенного радио. От этого боя ее дочка расплакалась во сне в соседней комнате, и пока Наташа убаюкивала ее, Алексей тихонько оделся и, осторожно поцеловав ее в щеку, вышел в переднюю и закрыл за собой дверь.
Он потом вспоминал эту ночь. Особенно после того, как женился на Алене. Алена была как бурная, беспокойная, мутная река, Наташа — как родник. Чистая и холодная. В ней не было страсти. Одна только нежность. Полное подчинение ему, гибкая покорность, запах трав от волос. Удивительный контраст по сравнению с прежней колючей амазонкой. Вот что может сделать с женщиной жизнь! Ни до, ни после он не встречал такого гибкого тела, всепрощающих глаз, прохладных рук, податливых губ.
