Она выдвигает стул и кончиком пальца с безупречным маникюром указывает Консуэле на кофейник. Матео слишком устал и не в состоянии с ней спорить, поэтому покидает прохладную кухню и выходит к ним на террасу, залитый солнцем настил согревает голые стопы. Его любимые джинсы, с тех пор как он их надевал в последний раз, растянулись, и сейчас без ремня сползают на бедра, сверху их закрывает выцветшая серая футболка. Несмотря на огромный раскрытый зонт от солнца, проникающий свет сильно режет ему глаза, и он морщится. Он и так истощен, еще и яркие солнечные лучи его добивают. Размешивая сахар в черном кофе, он откидывается на спинку стула и наблюдает за разворачивающейся перед ним знакомой картиной завтрака. Все настолько… ужасно предсказуемо. Непонятно, почему его это расстраивает, но все же это так — практически до состояния трагедии. Днем снова будет невероятно жарко: с безоблачного голубого неба палит солнце; вдали, как ни в чем ни бывало, заливается черный дрозд. Лоик сидит в одних пижамных штанах, его голая грудь кажется такой хрупкой, взъерошенные после сна волосы спадают на глаза неряшливой шевелюрой цвета соломы. Он выглядит сонным и скучающим, его взгляд безучастно следит за тем, как Консуэла намазывает круассан джемом — ему не хочется его есть, но он смиренно ждет, ссутулив узкие плечи. Отец в одежде для гольфа поглощен чтением «Файнэншл таймс» и время от времени безуспешно пытается прихлопнуть огромную муху, норовящую залезть к нему в тарелку. Мама же переоделась для спортивного зала, но умудряется в леггинсах и безразмерной футболке, сползающей с одного загорелого плеча, выглядеть элегантно, ее волосы стянуты сзади в тугой хвост. В одиннадцать часов отец и мать рассядутся по своим автомобилям и уедут каждый в свой спортивный центр, Консуэла поведет Лоика на занятие по теннису, потом на детскую площадку или в парк, а вечером родители отправятся на одну из коктейльных вечеринок или званый обед. На следующий день все повторится: его семья и дальше будет проводить свой досуг и развлекаться отдельно, прежде чем собраться за воскресным ужином и отметить окончание еще одной бессмысленной недели.
— Ты выглядишь усталым, chéri, — прорезается мамин голос сквозь тонкую паутину клацающих столовых приборов, шелеста газеты и жужжания мухи. — Плохо спал?
— Со мной все нормально, — решительно заявляет он, встречаясь с ней взглядом.
— Но ты же ужасно бледный, и под глазами у тебя огромные синяки. Митчелл, ты не замечаешь, что наш сын бледный?
Отец опускает газету и впивается в Матео хмурым взглядом.
— Слишком много отдыхает. А его тело к этому не привыкло, Перес должен потренировать его хотя бы в зале. — Он раздраженно отмахивается от мухи. — Когда врач сказал, ты сможешь снова нырять?
— После того как снимут швы и в зависимости от результатов ЭЭГ.
— И когда это будет?
— Через две недели.
Отец раздосадованно вздыхает.
— Перес же не говорил, что до тех пор ты должен полностью прекратить тренировки, да?
— Да мне все равно.
Он видит, как у отца округляются глаза.
— О чем ты говоришь?
Матео делает глубокий вдох и встает на ноги, собираясь быстрой уйти.
— Я больше не хочу видеть Переса никогда! — заявляет он, вылезая из-за стола. А потом вдруг произносит слова, на которые, как ему кажется, он никогда бы не решился: — Пап, я бросаю прыжки.
— Лола, впусти меня. Пожалуйста, я хочу с тобой поговорить. Мне нужно с тобой поговорить. Это очень важно, ты не представляешь как!
Покинув дом, он решил прогуляться и посмотреть, отсутствует ли до сих пор фургон Джерри на подъездной дорожке — к счастью, его так и нет, — но по-прежнему неясно, когда он вернется. Последние пять минут Матео колотил в дверь и уже услышал изнутри голос Лолы, решительно сообщивший, что она не в настроении разговаривать и чтобы он проваливал. Он приваливается к деревянной двери, повиснув на дверном молотке, и прижимается лицом к щели между дверью и дверным косяком. Он понимает: раз ответ Лолы звучит рядом, то она, скорее всего, недалеко и сидит на лестнице.
— Лола, все разваливается. Если… если после этого ты больше никогда не захочешь меня видеть, то все нормально. Ну, не нормально. Господи, нет, не нормально, но… но я пойму. Обещаю, я оставлю тебя в покое. Но я хочу убедиться, что ты не ранена и… и хочу рассказать тебе. Лола! Должен рассказать. Я обязан это сделать и… и если в ближайшее время я ни с кем не поделюсь, то действительно сойду с ума! Мне нужна… думаю, мне нужна помощь. Лола, пожалуйста! — его голос надламывается: у него больше нет слов, больше нет времени. Она уже решила бросить его. Теперь всю оставшуюся жизнь он проведет без нее, пытаясь найти причину жить дальше. Он закрывает глаза и совершенно без сил прижимается лбом к арке; мягкая ткань футболки прилипает к спине. Внезапно дверь распахивается, и он, споткнувшись, чуть ли не падает в коридор.
— Господи! — Она ловит его рукой.