— Ты меня не слушаешь! — отмахивается он от нее. — Я же сказал, что не пойду в полицию — ни сейчас, ни потом! Прошло слишком много времени, и я ни за что не стану проходить через допросы, дачу показаний, медицинские осмотры и… — Он хватает ртом воздух. — Ты можешь себе представить, что значит описывать каждую секунду, каждую деталь случившегося перед судом, полным незнакомцев? Описывать то, что произошло? Как он… он… — На мгновение Матео крепко зажмуривает глаза.
— Хорошо, Мэтти, хорошо, дорогой. Но, может, они могли бы допросить тебя без свидетелей и записать твои показания для судебного дела. Я слышала, так делают для несовершеннолетних…
— К тому времени, как дело дойдет до суда, я больше не буду несовершеннолетним! А этот псих может попытаться перевести все стрелки на меня! Скажет, что я сам согласился и все такое. Или что я все выдумал, потому что разозлился на него за… за что-то… ну, не знаю, что угодно!
— Но никто не поверит, что ты добровольно пошел на секс с каким-то незнакомцем в лесу!
— А что, если он не был незнакомцем? То есть… то есть, он может утверждать, что не был незнакомцем. — Грудь пронзает боль, словно его ударили ножом. Он выходит из себя, ему нужно привести свои мысли в порядок. — Конечно же, он был незнакомцем! Но… но…
— Ш-ш-ш, ш-ш-ш. — Лола гладит его по лицу. — Дорогой, зачем ему вообще притворяться, что он тебя знает? Какой в этом смысл?
— Он может все выставить так, будто я пошел на это добровольно! И ты вообще представляешь, что будет, если все всплывет наружу? Для прессы это настоящая сенсация! Я стану знаменит, благодаря… этой истории, а не своим прыжкам в воду. И никогда не смогу к ним вернуться. На каждом интервью пресса станет задавать вопросы. Мои поклонники, мои болельщики — весь мир прыжков будет знать!
— Хорошо. Ш-ш-ш. Хорошо… — Лола нежно водит пальцами по его лицу. — Но, дорогой, ты же расскажешь своим родителям, да?
— Нет! — отчаянно вскрикивает он. — Они заставят меня пойти в полицию!
— Но, Мэтти, тебе нужна поддержка, нужна какая-то помощь. Произошедшее с тобой оставило глубокую травму! Ты не можешь все держать в тайне и делать вид, будто ничего не случилось!
— Могу. — Огромным усилием воли он надевает на себя маску спокойствия. — Я уже это делаю несколько недель. Сначала было трудно, но теперь все в порядке. До тех пор пока ты остаешься в моей жизни и понимаешь, почему… почему сейчас для меня некоторые вещи трудно…
— Но, Мэтти…
— Нет! Послушай, Лола, если… если ты по-прежнему любишь меня, если хочешь мне помочь, то должна пообещать, что никому не расскажешь!
Ее нижняя губа начинает трястись.
— Конечно, я люблю тебя.
Из его глаз проливаются слезы облегчения.
— Значит, ты обещаешь?
— Хорошо.
— Ты никогда никому не расскажешь? — настаивает он. — Даже своему отцу или Иззи?
— Обещаю. Никому. Мэтти… — Она снова тянется к его лицу, но он уворачивается от ее руки, боясь того, что может сказать или сделать.
— Мне правда нужно идти. — На мгновение он прижимает подушечки пальцев к векам, делает глубокий вдох и открывает входную дверь. — Поговорим позже, ладно? Мне… мне очень жаль, Лола!
Она качает головой и сглатывает, в ее глазах блестят слезы. Он сжимает ее руку и быстро ныряет в дверь навстречу безжалостному полуденному солнцу, пока вид ее убитого горем лица не расстроил его окончательно.
Уже дома, оказавшись в безопасности своей спальни, он запирает дверь, задергивает шторы и, не раздеваясь, залезает в кровать, плотно закутываясь в одеяло. Несмотря на теплый ветерок, задувающий сквозь тюлевые занавески, его колотит сильная дрожь. Теперь Лола знает. Через сколько она поймет, что не хочет заниматься сексом с жертвой изнасилования, не говоря уже о том, чтобы иметь с ним отношения? Через сколько она начнет представлять себе нападение? Через сколько ее жалость превратится в отвращение… Он зарывается лицом в подушку, молчаливые слезы влагой пропитывают ткань. Он старается успокоить себя мыслью о том, что теперь она, по крайней мере, понимает, почему тогда он оттолкнул ее; осознает, что с ней это никак не связано; теперь у нее есть объяснение его странному поведению за последние несколько недель, — но все это слабое утешение. Лола на этом не остановится. Со временем она станет задавать еще больше вопросов, требовать больше подробностей, просить ответы, которые он никогда не сможет дать. В голове проносятся образы, звуки и запахи, кружась, извиваясь, смешиваясь, как вспыхивающие картинки во время поездки на американских горках. Его дико тошнит, он заставляет себя дышать медленно, думать спокойно, остановить вихрь воспоминаний и выкинуть их из головы. Никто не узнает, напоминает он себе. Лоле можно доверять. Ему больше не придется в этом признаваться.