— Нет, не Ровену! — выдохнул он. — Она всегда была мне настоящим другом, даже после разрыва с Мондриком. Она щедрая, добрая. Забываешь, что она слепая, — такой прекрасный человек…
— Но ты не человек, Барби.
Улыбка исчезла с клыков белой самки.
— И я не думаю, что вдова — настоящий человек. У нее слишком много нашей крови, поэтому она вдвойне опасна. Вот почему надо ей помешать рассказать…
— Нет, — отчаянно зашептал Барби. — Я не могу нападать на беспомощную слепую женщину.
— Она отнюдь не беспомощная, — грозно ответила белая волчица. — Она слишком много знает, и от Мондрика, и по своей работе в Африке. Ты видел, сколько серебра она носит против нас. И эта огромная собака, которую надрессировал Мондрик. И у нее не может не быть другого оружия. Она крепкий орешек, но мы должны попробовать.
— Я не пойду!
— Пойдешь! Ты будешь делать то, что следует. Сейчас ты свободен, все твои человеческие слабости валяются у тебя дома на кровати. Сегодня ночью ты со мной, со всей нашей полуистребленной расой, и мы будем драться с людьми.
Ее алая усмешка дразнила.
— Бежим, Барби, пока не настал рассвет.
Белая самка убегала, и слабые остатки человеческой природы покинули Барби. Он бросился за ней через газон, ощущая под ногами хруст утреннего ледка на траве; его чувства были обострены, он слышал малейший шум, улавливал все запахи тесного города — и любой из них, даже горячий выхлоп раннего молоковоза, был приятнее, ближе, чем тот ядовитый газ, который испускало ископаемое оружие.
К западу от университетского городка, на Университетской улице, стоял на неухоженной лужайке знакомый дом из красного кирпича. Барби споткнулся, увидев черный креп на входной двери, но волчица не останавливалась, и он повиновался ее манящему запаху.
Потому что его тело осталось далеко, и человеческие оковы были давно сброшены. Белая самка бежала рядом с ним, живая и желанная. Он принадлежал к ее племени, и они ждали Сына Ночи. Он присел рядом с ней на крыльце, пока она растворяла дверные панели.
— Ровена не должна мучиться, — умоляюще прошептал Барби. — Она всегда была добра ко мне. Я приходил сюда, и она обычно играла мне на рояле свои мелодии, грустные, замысловатые, прекрасные. Она заслуживает легкую, безболезненную смерть…
Волчица поджалась, ощутив грозный отвратительный запах — запах собаки. Шерсть на ней встала дыбом, она оскалилась и зарычала. Зеленые глаза были устремлены на дверь, и она не обращала внимания на жалобные мольбы Барби.
Согнувшись рядом с ней, он увидел, как дверь расплывается в ирреальный туман. Он видел за ним знакомую комнату — пещера камина, темная гора рояля. Услышал шум быстрых шагов, различил смутное движение внутри. Внезапно щелкнул замок, и призрачная тень двери распахнулась.
Волчица попятилась, беззвучно скалясь.
Волна запахов, хлынувшая на них из двери, была сильнее чего либо, пережитого Барби. Угар каминного газа, приторный аромат роз, присланных Сэмом и Норой Квейн, лавандовые духи и нафталин с одежды Ровены Мондрик, горячий, резкий, испуганный дух ее тела. Но все перекрыл собачий смрад.
Впрочем, он был слабее, чем тот запах в кабинете Сэма, но столь же невыносимый. Барби снова охватила тошнота, и холодный доисторический страх, и дикая расовая ненависть. Шерсть у него встала дыбом, челюсти клацали. Он затаил дыхание и приготовился к схватке с вековым врагом.
В дверном проеме показалась Ровена Мондрик, держащая поводок огромного, тяжелого, рычащего пса. Закутанная в черный шелк, она стояла прямо и открыто. Желтый огонек далекого светофора играл на ее огромной серебряной броши, тяжелых кольцах и браслетах. Он горел и на кончике серебряного кинжала, который слепая сжимала в руке.
— Помоги мне, — зашептала волчица, — помоги мне повалить ее.
Эта высокая слепая женщина, держащая в руках серебряный кинжал и повод огромной собаки, когда-то была его другом. Но она была человеком, и Барби изготовился к прыжку, как требовала волчица. Они начали молча подползать к Ровене.
— Я постараюсь поймать ее руку, — шептала белая самка, — а ты хватай за горло, чтобы она не успела ударить кинжалом.
Ровена Мондрик ждала на темном крыльце, дверь за ее спиной снова стала плотной. Ее пес рванулся вперед, натянув поводок, но она потащила его обратно, ухватилась за украшенный серебром ошейник. Ее осунувшееся бледное лицо выглядело усталым и печальным. Она вскинула голову, и Барби показалось, что черные линзы видят его.
— Вилл Барби, — ровно сказала она, наклонив голову, словно хотела рассмотреть его. Плавный и тихий, ее голос звучал упреком.
— Я знала, что вам грозит, и я предостерегала от этой гладкой самки. Но я не ожидала, что вы потеряете человеческий облик так быстро.
Барби горел от стыда. Он отступил, хотел остановить крадущуюся волчицу, скулить, протестовать. Звериное презрение заставило его молчать.
