Лаки с Яри танцуют сальсу. Джереми тоже предлагает мне потанцевать, но я просто не могу позволить этому случиться. Нет ни единого шанса, что он знает, как двигаться под такую музыку. Не хочу, чтобы он даже пробовал — я же просто сгорю от стыда за него, за нас обоих. Убеждаю его, что предпочитаю поболтать, и мы продолжаем сидеть бок о бок. Начинает звучать медленная мелодия, и он тащит меня на танцпол. Я чувствую его влажные ладони на своей спине, он старается притянуть меня к себе как можно ближе, несмотря на то, что я всё пытаюсь отстраниться подальше. Сегодня Джереми ведёт себя как урод. Единственная причина, почему я продолжаю танцевать, это то, что я втихаря перебрала с выпивкой и еле держусь на ногах. Раймонд и Рамон уже давно в хлам пьяны, и я даже не хочу знать, как там Лаки. Наши мамы тоже навеселе, так что всё супер.
Я кладу голову на плечо Джереми и пытаюсь сконцентрироваться только на музыке.
Вдруг я ощущаю сильный тычок и поднимаю голову. Рядом с нами, покачиваясь и улыбаясь, стоит Лаки.
— Не возражаешь, если я вмешаюсь в вашу пару, Джереми? — Лаки произносит его имя так растянуто, будто у него набит рот, и он никак не может сглотнуть, — Как на счёт потанцевать со своим постаревшим братиком, малышка Ленни?
Он пьяный в стельку. Он просто мудак. Видно, что Джереми побаивается его — наверное, опасается повторения сцены в ванной. Он отступает назад, всё ещё удерживая мою руку, смотря на Лаки широко распахнутыми глазами, и кивает в ответ.
Играет ещё одна медленная композиция, и Лаки хватает меня и прижимает к себе непозволительно близко. Он втискивает мои бёдра в своё тело и крепко обнимает руками.
— Если ты думаешь, что переспишь с этим ублюдком сегодня, то ошибаешься, — цедит он, стиснув челюсти.
— К сожалению, не твоё это дело, кузен, — безразлично отвечаю, находясь на грани безумия. Сколько раз один человек может разбивать твоё сердце?
— Приходи ко мне сегодня после вечеринки, — шепчет он, касаясь моего уха губами.
— Зачем? Чтобы посмотреть, как ты будешь трахать мою лучшую подругу? — выплёвываю ему эти слова в лицо и вырываюсь из его объятий.
Лаки хватает меня за плечи и с силой стискивает. Я всё ещё отстраняюсь от него, но не хочу быть причиной сцены или драки. Это же его долбанный выпускной. Предполагалось, что эта ночь должна быть запоминающейся.
— Мы ещё НЕ закончили, мать твою, — рычит Лаки, когда Джереми топчется рядом с нами, ожидая своей очереди.
Яри вскидывает руки и в ярости валит из подвала. Джереми отходит, садит свою задницу на стул и достаёт телефон. Он бы никогда не выступил против Лаки — уж слишком Джереми им восхищается.
Я толкаю Лаки со всей силы, пока мы не оказываемся на середине танцпола. Я сгребаю его рубашку руками, моё сердце болит так сильно, что может просто разорваться.
— Знаешь, что я приготовила тебе на выпускной?
— Что? — я застаю его врасплох, и он, наконец, осматривается, чтобы понять, кто за нами наблюдает.
— Свою «вишенку», Лаки. Тот же самый грёбаный подарок, который я всегда пытаюсь тебе преподнести. Но ты, черт возьми, не хочешь её. Ты возьмёшь любую другую. Вообще любую. Но моя недостаточно хороша для тебя! — мои руки сминают лацканы его рубашки, и я ору всё это ему прямо в лицо.
— Успокойся, Ленни. Ты слишком перебрала сегодня.
— Неет, я выпила недостаточно! Никогда не будет достаточно, чтобы притворяться, будто мне не больно. Я люблю тебя, Лусиан, чёрт тебя подери! Влюблена в тебя по уши. Безумно хочу быть с тобой, но это, блин, просто невозможно! — слёзы смывают мой макияж, и я отталкиваюсь от него.
Он так яростно сжимает мою руку, что, боюсь, сломает. В конце концов, нашу беседу замечают все присутствующие. Наши матери пялятся на нас. Раймонд смеётся, Джереми наспех уходит вслед за Яри из подвала.
Наконец, Лаки отпускает меня. Я, пошатываясь, ухожу с танцпола. Оглядываюсь на него, стоящего в центре своей вечеринки. Ноги его широко расставлены, руки спрятаны в карманах. Шарики с гелием сдулись и спустились ниже. Ленты давно валяются внизу, а напиток в красных пластиковых стаканчиках, случайно опрокинутых, разлит по липкому полу.
***
Кажется, будто я уже час рыдаю в подушку. Через некоторое время мама открывает дверь в мою комнату и впускает лучи света. Она тихо подходит к кровати и кладёт мою голову себе на колени. Мама убирает влажные волосы с моего лица и протягивает платок из кармана своего свитера.
— Как давно, mi hija (прим. с исп. — моя дочь)? Как долго ты испытываешь такие чувства к Лаки?
— Не знаю, мам. Наверное, всю свою жалкую жизнь, — произнеся это вслух, мои рыдания возобновляются с новой силой. Теперь даже моя мама знает, какой я урод. Все они думали, что у меня нет никаких недостатков и пороков. Сегодня, думаю, я показала им парочку.
— Он что-то сделал с тобой, Белен? Он касался тебя?
— Нет, мам! Всё не так! Как ты можешь говорить такое? Только я больна им. Это именно я его преследую, — не могу больше ничего говорить, ибо захлёбываюсь рыданиями и своим горем.
— Знаю, детка, знаю. Я всё понимаю.
