Одного я не уразумел: зачем думать об этом, если тебя уже в следующий миг может не стать? Мне начинало казаться, что Байдай извлекала удовольствие от ощущения, будто ее обманывают. Может быть, предполагаемое крушение идолов доставило бы ей радость, сопоставимую с кульминацией самоублажения? Иногда я еще допускал, что Байдай так предпочитала думать, потому что особо жаждала свободы. Словно от природы у моей подруги была отдельная потайная часть, к которой наследственность не имела никакого отношения и к которой, соответственно, даже генной терапией нельзя было подкопаться. Девушка всем сердцем желала переломить программирование, которое ей навязали в больнице, и действовать по собственному разумению. Байдай будто вознамерилась стать первой, кому удастся вспахать эту нетронутую целину. Отсюда усиленное противостояние промывке мозгов со стороны
Говорят, что свобода дарована нам самим миром, и только нашествие больниц лишило нас ее. При детальном сопоставлении в больнице обнаруживалось удивительное сходство с тюрьмой. Халаты для пациентов – что робы заключенных, палаты – камеры в изоляторе. Добавьте к этому пункты контроля на каждом шагу, фиксированное время осмотров и прогулок, старших врачей, напоминавших тюремных распорядителей, и медперсонал, походивший на тюремщиков… Как в таких условиях не возникнуть мысли о том, что надо бороться за свободу? Но в эпоху медицины само слово «свобода» становится чуждым и отпавшим по ненадобности, как, впрочем, и такие слова, как «здоровье» и «смерть», которые давно исключили из словарей. Но и в этом смысле Байдай все же оказывалась больной незаурядной и оригинальной. В отличие от сестрицы Цзян и Аби, которые бегали за пациентами, как гиены, желавшие полакомиться падалью, Байдай на глубинном уровне сопротивлялась контролю больницы. Пускай девушке все равно предстояло умереть, но умирать лучше было где угодно, только не в больнице. Байдай хотела сама определить свой исход, совершить бегство от жизни в подлинном смысле. И это было бы, конечно же, ударом по авторитету больницы. Но в этом было и превосходство над сверхъестественными способностями медфармпанков.
Из раза в раз прокручивая все эти мысли в голове, я находил Байдай все более и более привлекательной. И от того кровообращение во всем моем теле если не ускорялось, то точно не стопорилось.
В душе каждого пациента постепенно возникает порыв все снести и перестроить. Однако мы оказываемся по большей части в столь стесненных условиях, что не можем даже придумать, как облечь наши мысли в форму, а уж тем более сообразить, какое действие стоит предпринять. Я сам уже осуществлял попытки по этой части, но потерпел крах. Догадка о том, что Байдай размышляет в том же самом направлении, помогла мне ощутить себя как рыба, которую забросили на глубину водоема. Захлопали мои глазки. Я почти что позабыл, что в нашем ограниченном пространстве бытовала некоторая страшная опасность. Я окончательно стал апостолом моей подруги.
Однако перейти к конкретным действиям было не так просто, как прошвырнуться по садику. Мы же нацелились пробиться не в клетку к павлинам, а в пучину к драконам, в пещеру к тиграм.
В тот же день мы, спустившись со смотровой площадки, вернулись в стационар и, держась за руки, продолжили поиски хотя бы одного врача при смерти или на лечении. Еще лучше было бы, если бы нам на радость попался оставленный на всеобщее обозрение труп доктора, которого подкосила неизлечимая болезнь. Захватывающая перспектива. Я робко осмеливался воображать себе такие сцены, будто скорейшее распространение лучей смерти на врачей позволило и Байдай, и мне обрести свободу.
Мы пересекли необъяснимо растянутый коридор и оказались у какого-то помещения. Как свидетельствовала табличка снаружи, это была комната отдыха персонала. Внутри никого не наблюдалось. В помещении были установлены четыре двухярусные кроватки. На них были разложены аккуратными прямоугольниками пестрые узорчатые одеяла. У подушек лежали пушистые зверюшки, которых обожают девушки. Обстановка как в детсадике. Этому впечатлению мешали только громоздившиеся на столиках стопки
– Кровь есть, а запаха смерти нет. Здесь не морг, – мудро рассудила девушка.
