– А как там, в морге? – Я вспомнил те откровения, которые открылись мне в наблюдательной палате. Сердце непроизвольно сжалось. А я ведь тогда был почти готов отворить дверь.
– Каждый из нас по-своему представляет морг. Впрочем, это место, где все мы все равно окажемся после смерти.
– То есть там мы и обнаружим мертвых врачей?
– Надеюсь.
– Ты раньше бывала в морге?
– Ну… – По всей видимости, однозначно отвечать на этот вопрос она не собиралась. Как тургид, который предпочитает не рассказывать путешественникам наперед обо всех достопримечательностях, которые им откроются по дороге.
– Зачем тебе вообще знать, от чего дохнут врачи? – Чтобы задать этот вопрос, мне пришлось собрать в кулак все мужество. Мне словно хотелось услышать из уст самой Байдай это слово: «свобода». Тогда можно было с некоторой уверенностью бросаться напролом в морг. И все же были у меня опасения, что нервы мои не выдержат всего этого. Слово то было, наподобие моей скованной болезнью подруги, соблазнительное, сокрушительное. Я и стремился к нему, и боялся его.
– Потому что странная штука получается. – Заметив мое волнение, Байдай подняла правую руку и пригладила волосы. – В природе старое всегда уходит, и ему на смену приходит новое. У всего на свете наступает день кончины. У животных это так, у растений тоже, у гор и рек – тем более. Даже Солнечная система и Млечный Путь обречены когда-нибудь закончиться, как и вся наша Вселенная. Все мы окажемся в морге. И, по идее, это должно относиться и к врачам, и к больнице. Не бывает так, чтобы что-то просуществовало аж сто лет и продолжало демонстрировать необузданную энергию. Вот они и прикидываются на потребу публике бессмертными. И в этом есть что-то противоестественное. Заговор целый.
– Вот-вот, заговор. Я то же самое думаю. – Не ожидал я услышать такое прямолинейное утверждение от Байдай. Да к тому же она еще связала смерть врачей с гибелью всей больницы. Рассудительность моей спутницы вновь превзошла мои самые смелые ожидания. Я восхитился девушкой. В то же время замечание, что «все мы окажемся в морге», меня несколько разочаровало. Ведь я только что уверовал, что Байдай не хочет умереть в морге. Или же просто не сможет вот так взять и умереть в морге. Впрочем, наверно, у моей спутницы были собственные мысли по поводу кончины.
– Это все вопрос господства. Всевластия больницы. Управления, основанного на мудрости, профессионализме, глубинных исследованиях и целенаправленности.
– А какой человек не явится в больницу по первому зову?
– Они постоянно рассуждают о том, что пациент – центр всего, что для них интересы пациента превыше всего, что медицину надо демократизировать, социализировать, гуманизировать, что больные – потребители, которым надо потакать во всем, что во всем следует исходить из конъюнктуры рынка. А по факту человека раскладывают на гены и хромосомы, травят аппаратурой и лекарствами. Человечество на молекулярном уровне делят по группам. И даже круто, что кому-то это пришло в голову. Вот это полномасштабный контроль. Они держатся за каждую нашу клеточку, заявляя, что в противном случае не смогут оказать нам оптимальные услуги. Раньше я все пыталась сообразить, не стоят ли за кулисами какие-то влиятельные персоны, которым это все на руку, потому что они хотят через больницы контролировать весь мир. А потом осознала, что, к сожалению, это было бы слишком просто. Никакому человеку не дано оседлать больничного левиафана. Больница всегда была наделена самобытным сознанием, она неустанно разрасталась во весь стороны, как бамбуковая роща, и вдруг, неожиданно даже для самой себя, заменила старые власти. Больница – новый нарост, благодаря удачному стечению обстоятельств вдруг заполонивший давно сформировавшиеся полости. И организм этот весь преисполнен желания захватить реальность, которая его не устраивает, и воссоздать ее заново. Вот он в один присест и подорвал всю заданную экосистему, сбросил прежних гегемонов, занял их место и подмял под себя все вещи насущные и несущественные. А когда вся власть оказывается в твоих руках, ты начинаешь противиться самой смерти. Сталь хочет перевоплотиться в алмаз. Вот про что думают все медфармпанки.
– Красиво излагаешь. – Я отдался завороженным размышлениям. Минуло так много лет, что девушка после затяжной болезни сама стала врачом. У Байдай ощущался системный подход. Если бы ей было дано оказаться в университете, то ее бы наверняка сразу произвели в профессора. Больница так сильно ассоциировалась у меня с образом Байдай, что я с готовностью представлял себе, как девушка сама себя коронует царственной диадемой и вступает на престол этого учреждения. Дочь Неба, которой суждено обрести власть и положить начало новой династии. Или классная панкерша. Но была ли в Байдай хоть капелька бунтарства? Возможно, ей просто не нравилось, что ей всегда приходилось конкурировать с больницей за всеобщее внимание.
