Для Гао и Ли эта весть была и благом, и несчастьем. У них обоих финансы не просто пели романсы. Дорогостоящее дополнительное лечение им было совсем не по карману. Больница же брала пациентов под свой контроль как раз при помощи финансового бремени. Больным приходилось сдавать все имеющиеся наличные и банковские карточки, а в крайних случаях закладывать все движимое и недвижимое имущество, которым располагали их семьи. И таким пациентам, как Гао и Ли, у которых при возникновении внезапных допрасходов на счетах образовывалась брешь, приходилось изыскивать иные каналы финансирования здоровья: брать, в частности, у больничного банка займы под высокие проценты. Без займа вся жизнь оказывается под жирным знаком вопроса.
Впрочем, насколько я мог судить, этот случай был малоприменим к тому, что возникло между мной и Байдай. Во-первых, на физические контакты Байдай ни с кем из пациентов не шла, а во-вторых – девушка вроде бы всегда была при деньгах. Так что от нехватки средств она точно не померла бы.
Что же касается Гао и Ли, то доктор Хуаюэ развел их по разным палатам, как можно дальше друг от друга. Ведь парочка эта подорвала саму суть учения о совместном пользовании плодами медицины и фармацевтики. И, судя по всему, в этой жизни Гао и Ли уже не предстояло свидеться вновь. Но, разумеется, все это было во имя их же безопасности и здоровья. Не зря же мы рассуждаем о гуманизации медицины.
Раз уж мы зашли так далеко в рассуждениях, то стоит затронуть еще одну тонкую тему. А кто есть «больной человек»? Кого считать «пациентом»? Больной, а равно пациент, – человек, который учиняет всем ненужные хлопоты.
В больнице никто суеты и казусов не боялся. Ведь, в сущности, для того больница и существует: чтобы возни и затруднений не было вовсе.
Данный случай ясно демонстрировал: любая опрометчивость – что придумывать самому себе головную боль, давать жизни вдоволь посмеяться над собой. Кое-кто заключил из этого, что жизнь в больнице – это вся совокупность вещей, которая остается, когда тебе уже не до шуток.
Я же полагал, что жизнь давно трансформировалась в ничто. А разве можно с ничем что-то проделать или придумать?
Так что Байдай и я никак не могли сойтись – ни в теории, ни на практике.
А если уж идти дальше, то стоит заметить, что все эти ограничения действовали вовсе не только для отдельных людей, а для всего человечества в совокупности. На дворе была обрушающая Небеса и опрокидывающая Землю Общественно-культурная революция. Рассуждать в таких антинаучных категориях, как «кровь гуще воды» или «кровь не водица», никто себе позволить не мог. К тому же кровь и вода – субстанции все-таки разнородные, как будто это надо кому-то разъяснять! Только медики могли решать, чью кровь и когда пускать. Что уж точно: тот больной, который уверяет, что он полон горячей крови, наверняка уже достиг критического состояния.
Чтобы поспособствовать нашему исцелению, на смотровой площадке стационара было установлено множество биноклей высокого разрешения. Пациенты могли обозревать мир вокруг себя и преисполняться корректных взглядов на медицину и жизнь.
Каждый раз, когда нам нечего было делать, Байдай приводила меня сюда, и мы долго вглядывались в бинокли. Для девушки это был единственный момент, когда суровость ей отказывала. Ее душа страстно отдавалась созерцанию. Мне из разу в раз думалось, что под личиной праведницы скрывалась любознательная девчушка. Правда, «девчушка» не забывала доставать из тайника в подошве обуви мини-бутылочку
Байдай по силе духа не уступала ни непоколебимой горной гряде Яньданшань, ни устойчивому городу К, будто извечно находившемуся под пеленой мелкого дождя. И этим она привлекала всеобщее внимание. Ее лик возбуждал самые гнусные помыслы в недрах мозгов мужской половины больных, заставлял бурлить все маскулинные соки. Только дырочки, в которую те можно было выплеснуть, все не находилось. Возможно, Байдай было суждено упасть с крыши и разбиться насмерть? Хотя, по идее, уж где-где, а в больнице, такого несчастного случая произойти не могло.
