– Успокойся, – тихо отвечала мама и, помолчав, добавила: – Только зачем было посуду бить?
– Я все верну. Щоб мне сдохнуть на этом месте! – скороговоркой начала частить Галя. – Щоб мне век ридной Украйны не видать!
– Да ладно, иди спи, я тебе за печкой постелила, – устало сказала мама, – только потише там, сын спит.
Нет, я не спал. Да разве после такого уснешь! Сидели, пили, пели песни, веселились. И тут – на тебе! Сколько же надо было накопить в себе злобы, чтобы такое сотворить? Я пододвинул к себе утюг – так, на всякий случай.
Утром, чуть свет, точно своих забот ей недоставало, мама повела Галю в больницу к знакомому врачу. И в этом для нее не было ничего особенного.
Какие-то выводы для себя я делал, и о том, что происходило в нашем доме, уже не трезвонил всему миру. Сидел на бревнах, щелкал орехи и поглядывал в ту сторону, откуда должна была появиться мама. Едва завидев ее, бежал ей навстречу. Как всегда, она шла, нагруженная сумками. Нет, чтобы помочь, поднести – так я сразу в сумку: что там? – и тут же в рот.
Когда мама была дома, мы знали: будем сыты и накормлены. Обычно она жарила сковороду с картошкой и горбушей. Или мои любимые драники. От постоянной работы с ножом у нее даже на указательном пальце образовалась выемка – только начистит, нарежет, накормит, как снова к станку, снова нож в работе, тряпки и кастрюли под рукой и так каждый день: завтрак, обед, ужин. Когда все было готово, она ставила большую чугунную сковороду посреди стола, а мы уже – наготове с ложками. Отец, как и положено, садился во главе стола, вилкой или тупой стороной ножа колол и раздавал нам кусковой сахар. А вот маму я почему-то не помню за столом, чаще всего она только подавала еду, да мыла потом посуду. Наша задача состояла в том, чтобы быстрее опорожнить сковороду.
Отца я всего один раз видел плачущим. На Рождество мы всей семьей уселись за праздничный стол. Он, как всегда в чистой, нарядной рубашке, сел на свое место. И тут по радио начали передавать концерт знаменитого в те времена баяниста Логинова. Виртуоз, маэстро, отец его очень уважал. И, слушая его карело-финскую польку, отец неожиданно расплакался – самой большой его мечтой было научиться играть на баяне, как Логинов.
Баян у нас в доме был главной достопримечательностью. Надо сказать, что отец был знаменитостью, для починки баянов к нему приезжали даже из города. Он и сам делал баяны, приносил бруски и доски из бука, вырезал латунные планки, вытачивал и клепал к планкам голоса. При этом делился со мной секретами мастерства:
– Чтобы голос был ниже, обтачиваешь у основания, выше – делаешь тоньше конец, – говорил он и тут же добавлял: – И уж если делать, то клавиши из перламутра, меха из пришпанта, а ремень у баяна должен быть кожаным с витой, узорчатой прошивкой.
Мама, да и мы все, очень любила, когда дома пели песни.
– «Валенки, валенки», – подыгрывая себе на баяне, напевал отец, а иногда шутя переиначивал песню на свой лад: – «Катанки, катанки! Ох, не подшиты стареньки». А потом, войдя в раж и вспомнив свое деревенское, кимильтейское детство, переходил на озорные частушки:
Мама тут же начинала ругать: мол, ты чего это, дуралей, распелся, ведь дети слушают, а потом опять вызовут в школу. А он сидит у печки, в уголке рта прилипла потухшая сигарета, но поправку все же делает, и уже наяривает «Подгорную». А потом улыбнется и вновь запоет свои любимые «Валенки». Мама посмеется и попросит, чтобы он сыграл: «Друзья, люблю я Ленинские горы».
Но больше всего мне нравилось, когда мама запевала песню фронтового шофера, где были такие слова: «Помирать нам рановато, есть у нас еще дома дела»!
Мама часто болела. Но когда она запевала, что «помирать нам рановато», мне казалось, мама будет жить вечно, поскольку этой песней она не давала смерти своего согласия, чтобы она ее забрала.
Отца часто не бывало дома – он любил тайгу, рыбалку, а вот работать долго на одном месте у него не получалось. Когда он был дома, то к нему шла вся улица – отремонтируй, запаяй, сделай горбовик, совок для сбора ягод, нож. И он делал. Особенно надоедали владельцы гармошек и гитар. Те могли прийти к нам не только днем, но и ночью.
– В самый неподходящий момент сломалась, – оправдываясь, говорили они. И показывали разбитую вдребезги гитару. Чуть позже выяснялось, что лирический инструмент был применен в пьяной разборке в качестве последнего аргумента, коим была удостоена голова Кольки Лысова, который уже ходит по улице перевязанный.
Отец заваривал казеиновый клей, выстругивал из бука или липы дощечки, освобождал струнный инструмент от изуродованных частей, затем вырезал из тонких заготовленных дощечек заплаты, вставлял и закреплял клеем поломанные части, заново покрывал гитару лаком и выдавал на руки уже пригодный для следующих ристалищ и сражений за женские сердца инструмент.
