Куда более сложная работа с баянами. Папа разберет пострадавший баян на косточки, разложит на полу и начинает соображать, потом лезет на крышу, где у него оборудован верстачок, вытачивает и высверливает планки, голоса, клавиши. А тут мама придет и на тебе, знакомая картина: не дом, а мастерская прямо на самом видном месте. Нет бы починить, залатать забор, доски из которого часто шли зимой на растопку, накормить скотину, а тут одно и то же: муж работает на чужих дядей и теток. Как известно, любому терпению есть предел. Вот и мама возьмет, сорвется, схватит эти планки и валики – и в огород.
И тут наступал конец семейной идиллии. Отец спускался с крыши и, увидев наведенный разор, начинал кричать:
– И кто тебе позволил такое сотворить? Это ж музыка!
– Да, музыка, но ее в живот не запихаешь! – плача, говорила мама. И мы тоже начинали в один голос реветь. Мама смотрела на нас, на отца, и махала рукой:
– Ушла бы, Николай, от тебя, куда глаза глядят, да вот их, – она показывала глазами на нас, – жалко.
Для мамы самыми главными праздниками были Рождество и Пасха. Перед Рождеством она затевала большую стирку. Помню, как она приносила с мороза чистое, пахнущее свежестью белье, и я удивлялся, что мороз сушит мокрую ткань, вдыхал уличную свежесть и смотрел на исписанные узорами стекла, пытался срисовывать их угольком на беленой печке. И так, пока на ней не останется ни одного чистого места. Мама разглядывала мое художество, вздыхала, затем разводила известку и набело красила ею тыльную сторону печи, где на сундуке, подстелив фуфайку, я засыпал среди белого дня. А после пекла пироги или куличи, и к нам, зная мамино гостеприимство и умение готовить, опять собиралась многочисленная родня.
Мы же при первой возможности бежали на улицу – там, среди детворы, праздник был полнее и ярче. В Святки мы обычно ходили колядовать. И здесь, как мне кажется, лучше всего проверялось, кто есть кто на нашей улице: кто прижимист, более того – жаден, а кто весел и щедр. Надо сразу сказать, что щедрых было немного. Бывало, на Святки мы заходили в такие дома, которые в обычной жизни обегали стороной, уже зная, кто чем дышит и как там относятся к таким, как мы, попрошайкам. Но все равно заходили проверить то, что было проверено не раз, ведь колядки же! Зайдешь и от порога писклявым голосом начинаешь причитать:
– Коляда, коляда, подай пирога, наступает торжество, с нами звезда идет, молитву поет.
А уж после «Рождество Твое, Христе Боже наш, возсия мирови свет разума…» – я замолкал, припоминая, что там дальше. И если хозяева начинали настаивать, чтобы я пел дальше, здесь по заранее разработанному плану вступал в дело мой дружок Вадик Иванов и пускал в ход придуманные сочинялки: «Маленький хлопчик, сел на снопчик. Соседи подали, здоровыми стали, а рядом не дали, коровы пропали!»
Походило, конечно, на вымогательство, но помогало. Глядишь, хозяева начинали смеяться и подавали. Иногда спросят: кто научил? Пожмешь плечами, мол, чего спрашиваете – улица научила.
Бывало и по-другому: пропоешь, прокричишь и ждешь, подадут или нет. Шмыгин, прежде чем дать, долго думал, как бы от нас полегче отделаться, не дашь, скажут, жадный, но все же находил выход, срезал с елки конфету, и мы, довольные, выскакивали, чуть-чуть стыдясь за себя, да и за него тоже. Но чаще всего шли туда, где встречали и радовались празднику вместе с нами.
В нашем доме было по-другому. Отец подтаскивал к дверям мешок с орехами и всем, кто заходил к нам колядовать, отсыпал в карман по кружке каленых орехов. Да еще ворчал, если карман оказывался дырявым. Вся уличная ребятня шла к нам гурьбой, дверь не закрывалась, улица знала: в нашем доме насыпают сполна. Некоторые даже умудрялись зайти по нескольку раз.
Отец смеялся и повторял мамины слова:
– Один раз живем, а ребяткам радость – пусть щелкают, ведь Христос родился.
После праздников отец обычно уезжал в тайгу и через некоторое время привозил огромные крапивный куль чистого ореха. Когда в тайге был урожай, мама могла уже не бегать по соседям занимать деньги, вдоль заборки стояли мешки с орехами и двери в наш дом не закрывались от гостей. Теперь уже шли к нам посидеть, пощелкать орехи, обсудить уличные новости и заодно озадачить моего отца обычными просьбами: почини, запаяй, отремонтируй. Как я уже говорил, за свою работу отец денег не брал.
