Ничего не ответив, она протиснулась мимо. В гостиной подхватила из кресла шаль и выбежала наружу.
– Раз уж все равно на улицу, поищи-ка Твилу и…
Но дверь уже захлопнулась.
Эшес повернулся к пациенту, сгружая на пол принесенное.
– Сдается мне, это не простое совпадение, что Роза выбежала в слезах именно из этой комнаты.
Мужчина сидел в кровати, что-то насвистывая, и приводил в порядок ногти невесть откуда взявшейся пилочкой.
– А? Что? Понятия не имею, что с ней. Уколола палец и ну реветь. Говорю же: нежная у тебя служанка.
Эшес вздохнул и кивнул на пол:
– Вот, вещи твои принес. И как только не уворовали, диву даюсь. Сейчас снова наложу на ногу лед, а через пару дней перейдешь на теплые компрессы, но с этим уже не ко мне. Сегодня можешь остаться, а завтра подыщи-ка другую крышу.
– О, я и не собирался задерживаться. Только заберу свою… вещь.
– Да все тут, – кивнул Эшес. – Седло тоже снял. А сейчас подвинься-ка.
Когда он ушел, пациент сжал пилочку. В том месте, куда пришелся острый конец, показалась пурпурная капля и заскользила вниз. Он наклонил ладонь, задумчиво наблюдая, как яркий желобок разветвляется на алые ручейки, заполняющие линии жизни и судьбы.
– Недолго осталось, хирург.
Твила прождала все утро, так напряженно вглядываясь в тропинку из своего укрытия под кустом и вслушиваясь в каждый шорох, что заболела голова. Когда солнце поднялось, желудок заурчал, и она пожалела, что не задержалась дома еще на минуточку, чтобы завернуть с собой хоть немного еды в дорогу. Она нарисовала прутиком на земле лепешку и куриную ножку и мысленно их съела. Урчать не перестало.
– Где же ты, Дитя? – бормотала она, глядя на дорогу.
Зря она понадеялась на Лубберта, как это было глупо! Теперь придется ждать темноты, прежде чем пуститься в путь: при свете дня она будет видна на дороге, как на ладони. Твила свернулась под кустом калачиком, подложила под голову узел и обняла руками урчащий живот. Во сне она помогала Охре мешать густую кашу со шкварками. Они развели костер прямо в домике Дитя, под звездами, а рядом дожидался ужина Вилли, румяный и веселый. Глубокие царапины от ее ногтей успели затянуться и превратились в тонкие светлые шрамы – они ему даже шли. Охра нежно улыбалась сыну. Твиле сделалось ужасно неловко.
– Прости, Вилли, – сказала она. – Я не хотела так с тобой поступать, это вышло случайно.
Охра ласково потрепала ее по голове.
– Не переживай, с каждым может случиться. – А потом протянула ей большую деревянную ложку, с которой капала горячая ароматная каша: – Попробуй, не пересолила?
Твила пошире раскрыла рот, заглатывая ее, а Вилли улыбнулся ей – она еще ни разу не видела, как он улыбается, – и сказал:
– Лу-у-убберт!
– Фто-ффто?
– Лубберт, ты уверен, что она здесь? – спросил Вилли и внезапно толкнул ее, и Твила улетела, только не вниз, а вверх, в пролом крыши, прямо к звездам. Охра и Вилли какое-то время глядели на нее снизу вверх, держась за руки и махая вслед, а потом вернулись к котелку. Последнее, что она видела, – как они сидят около костра и едят кашу, улыбаясь друг другу. Они становились все меньше и меньше, пока не превратились в две точки возле уютного огонька.
Она проснулась, растирая глаза кулаком и стряхивая остатки приятного сна. – Он подсказал, что с Охрой все хорошо. Она нашла где-то новый дом, и то, что произошло с Вилли, ее больше не тяготит. Где-то выше по склону трещали ветки, там кто-то пробирался. Твила глянула на небо сквозь кружево листвы: солнце уже село, а на воде в клочьях тумана танцевали болотные огоньки, празднуя наступление сумерек. В желудке было тепло и больше не урчало. Говорившие находились совсем близко. Она лежала всего в дюжине ярдов от них, но оставалась невидимой под кустом. Вспомнив, почему она здесь, Твила встрепенулась: Лубберт все-таки привел Дитя, и она их чуть не упустила!
Она вскочила, отряхиваясь и вынимая листики из волос, и побежала наверх, поскальзываясь и размахивая узелком.
– Лубберт, Дитя, я здесь! – закричала она.
Кусты раздвинулись, и ей навстречу выбежал радостный Лубберт, явно гордый, что исполнил миссию.
– Лу-у-у-уберт!
– Да-да, молодец, Лубберт! Ты очень-очень большой молодец!
Он засиял улыбкой, сел на землю у ее ног и принялся грызть большой грязный леденец, который принес с собой. Твила перевела нетерпеливый взгляд на чернеющие кусты.
– Дитя, скорее, я тут!
Ветви качнулись, и на залитую лунным светом тропинку вышел Даффодил:
– Дитя здесь нет и, по правде сказать, не будет.
Твила похолодела и невольно попятилась.
– Почему? – прошептала она, чувствуя, как дрожь забирается под платье и поглаживает липкими пальцами спину.
– Потому что она не знает, что ты здесь. Никто не знает, – сказал Даффодил, облизнул губы и улыбнулся, не мигая.
Твила в отчаянии взглянула на Лубберта:
– Зачем ты это сделал? Я же просила привести Дитя!
Тот перестал грызть леденец и обиженно уставился на нее. Грязный рот скривился из-за упрека; мальчик готов был разреветься.
– Лубберт не виноват, Лубберт все сделал правильно, – ласково сказал Даффодил, успокаивая его, и шагнул к ней. – Просто меня он встретил первым.
