– Именно, – еще один глоток. – Такие, как ты, даже грешат скучно. Ну, скажи, что самого страшного ты натворил в жизни? Не перевел старую каргу через дорогу? Ушел пораньше с работы? Мочился в городской фонтан? – Он сделал паузу, словно всерьез приглашая к откровению. Эшес промолчал. – Так я и думал. Не было даже этого. А знаешь почему? Просто у таких, как ты, не хватает… не знаю чего: смелости? Воображения? Вы все делаете наполовину, с вечной оглядкой на кого-то – так, будто впереди целая вечность, и шансов будет предостаточно. Но дело не в сроках, нет. Думаю, даже знай ты наперед, что сегодня твой последний день на Земле, и тогда бы встал в урочный час и отправился на обход. Еще бы и извинился вечером перед Костлявой, что заставил ждать. Вы и любить-то толком не умеете… И вроде стараетесь, а выходит все равно что-то пресное и невнятное, как недоваренная каша. Вот тут у меня теорий нет.
– Предлагаешь брать пример с тебя?
– Почему нет? – Мужчина провел пальцем по губам Твилы, обрисовывая изгибы. – Люблю, как умею. Но хуже всего у твоей породы дела обстоят с совестью. Единожды оступившись, вы в жизни не позволите себе об этом забыть. Будете изводить и себя, и окружающих. Кстати, почему? Нет, я искренне хочу понять… Хотя можешь не отвечать. Думаю, вам просто нравится это чувство, нравится ощущать себя страдальцами, расковыривать струпья совести. Тогда вам кажется, что вы что-то меняете. Но я открою маленький секрет, хирург, – он наклонился вперед и понизил голос до заговорщического шепота, – не меняется ровным счетом ничего. Это лишь видимость деятельности. Кому нужно ваше раскаяние, если дело уже сделано?
– Хочешь сказать, лучше жить без совести, как ты?
– Хочу сказать: либо имей мужество, совершив неблаговидный поступок, не прикрываться раскаянием, либо не совершай его вовсе.
– Ты, как я погляжу, очень мужественный человек.
– По крайней мере, честный перед самим собой.
Мужчина, видимо, устал сидеть и принялся расхаживать по комнате, опираясь на трость, морщась, но при этом не в силах удержать себя на одном месте.
Когда он проходил мимо двери, Эшес снова бросил на нее взгляд. Гость его перехватил.
– Что-то наша Роза задерживается… у меня такое чувство, что она сегодня не вернется. Наверное, нашлись дела поинтереснее.
И тут Эшес понял, что Роза не придет. Не будет никакого Валета и плотника. И Левкротта Данфер прекрасно это знает. И вниз он согласился спуститься вовсе не за тем, чтобы излить душу или отказаться от своего намерения.
Ответ читался в его глазах. Он стоял в дверном проеме, опираясь на трость и глядя на него с усмешкой:
– Правильно понял, хирург.
Эшес подошел к нему и встал напротив:
– Так жаждал со мной поговорить?
– Хотел понять, что в тебе такого, что она, – мужчина ткнул тростью в сидящую подле очага Твилу, – так на тебя смотрит. И пришел к выводу, что у моей жены просто дурной вкус. Нет-нет, милая, не тревожься, знаю, что в этом есть и моя вина, но отныне у нас все будет по-другому. – Он снова повернулся к Эшесу. – Теперь ты знаешь, какие узы нас связывают, хирург, и не тебе их разрушить. И смотреть она должна так
– Нет!! – Твила наконец очнулась от своего странного оцепенения и вскочила на ноги.
Но Эшес уже не смотрел на нее.
– Нет, – согласился он. – Такие, как ты, так просто не уходят.
И с размаху ударил его в челюсть.
Мужчина налетел спиной на дверь. Створка распахнулась, и он вывалился наружу, приземлившись недалеко от крыльца. Трость откатилась в сторону. Эшес вышел следом, потирая ноющее запястье.
В этот самый момент Эприкот кралась вдоль забора, время от времени поправляя ножнички на поясе. Услышав шум во дворе, замерла. Она-то рассчитывала, что в доме все уже давно спят. Через пять минут, окончательно убедившись, что сегодня осуществить задуманное не получится, стукнула кулачком по забору и едва не расплакалась. Это был ее последний шанс! Сгорбившись, она побрела обратно в лавку. Впору мастерить траурный парик. Эмеральда ее уничтожит.
Мужчина помотал головой, приходя в себя, и стер кровь с разбитой губы.
– Не думал, что тебе хватит духу.
И в тот момент, когда Эшес подошел с занесенным кулаком, быстро дотянулся до трости, перекатился на спину и ткнул его в голень. Слепящая боль в ноге, и Эшес рухнул как подкошенный. Падая, выставил руки и неудачно приземлился. Костяшки содраны, один палец вывихнут. Опомниться не успел. Еще один удар – и он скорчился, обхватив руками живот, следующий – в поясницу, и пришлось выгнуться. По подбородку потекла слюна, рубашка задралась. Эшес попытался вытереть рот, чувствуя, как хрустит песок на зубах. Пальцы дрожали.
Противник обошел его, поудобнее перехватив трость. Возбуждение сделало его лицо до странного красивым, он больше не хромал – сказывался адреналин.
– Как, веселился эти два месяца, а?
