Небесную обшивку то и дело вспарывали молнии и сотрясал, подобно гигантскому сердцу, гром. Свежий, до рези в носу, воздух забивался в ноздри, а струи дождя хлестали лицо и трепали волосы, и тем не менее было совсем не страшно. Внутри все трепетало от какого-то дикого первобытного восторга: Твиле казалось, что она и сама растворяется в дожде, сливается с окружающим миром, пропускает грозу через себя и становится ее частью.
На бегу она широко раскинула руки, хватая ртом пресные капли. В эту минуту ей казалось, что она может воспарить в небо.
У входа в деревню они расстались, и каждая побежала к себе. Твила влетела в ворота и, прежде чем зайти в дом, подставила ноги под льющийся с крыши поток дождя. Немного смыв грязь, она поспешила внутрь. Тяжелые башмаки кинула в угол возле двери.
На шум из кабинета выглянул мастер.
– Где ты была? Такая непогода…
– Мы гуляли с Дитя, а потом… попали под дождь.
– Губы все синие, ну-ка к огню, живей!
Он подтолкнул ее к жарко натопленному очагу, и Твила с благодарностью прильнула к теплой стенке, грея руки над потрескивающим пламенем и потирая покрытую мурашками ногу другой.
Ее бил озноб. С волос, платья, ресниц текло.
– Снимай одежду, чтоб не застудиться. Сейчас принесу одеяло.
Когда он вышел, Твила принялась стягивать платье и только тогда заметила, что она надето наизнанку. Тяжелая ткань липла к телу холодной влажной коркой, не желая расставаться с кожей. Наконец ей удалось его скинуть, и Твила осталась в одной нижней рубашке.
Эшес вернулся в комнату и замер. Твила стояла напротив очага, наклонив голову, и сушила волосы. Маленькие пальчики быстро перебирали длинные темные пряди, вороша и стряхивая их. Расцвеченные огнем искристые капли летели во все стороны и, шипя, гасли об угли.
Услышав его шаги, она резко разогнулась, откинув назад тяжелый черный каскад. Волосы прочертили в воздухе дугу и рассыпались по плечам и спине влажной угольной дымкой, окутав ее до самого пояса.
Скомканное платье валялось рядом на полу, а сама она стояла в одной лишь исподней рубахе почти до пола. Огонь, горевший за спиной, очертил ее контур кованым золотом, а кожа светилась, как матовое стекло. От мокрой ткани и волос поднимался пар.
У Эшеса перехватило дыхание. Это была Твила, и в то же время не она. В ней что-то поменялось, из-за чего он ее не узнавал.
Она протянула руку за одеялом, но, видя, что он не трогается с места, сама направилась к нему, похожая на тонкую белую свечу с черным пламенем волос. Маленькие ножки переступали, казалось, вовсе не касаясь пола, а за ними свечным воском тянулись капли дождя. Смотревшие на него глаза светились в полутьме болотными огоньками. Твила подошла совсем близко, и стали видны расходившиеся от зрачков тонкие зеленые ниточки, с запутавшимися в них янтарными крапинками. От нее пахло влажным небом, землей и печеньем с молоком.
– Можно?
Она протянула руку, и Эшес, наконец спохватившись, накинул ей на плечи одеяло и принялся нарочито грубо растирать спину и руки. Потом отстранился, но черная паутина волос не хотела его отпускать, цепляясь за лицо и одежду.
– Почему здесь так тихо? – шепотом спросила Твила.
– Охра уже ушла, а Роза сегодня ночует у подруги, – почему-то тоже шепотом ответил он.
– Значит, в доме больше никого… только мы?
В наступившей тишине было слышно, как прошуршал выпавший из очага уголек и как дождь барабанит о ставни.
– Больше никого…
Это его отрезвило. Эшес прочистил горло и отступил назад. А она осталась на прежнем месте, глядя на него и будто чего-то ожидая. Этот взгляд его разозлил.
– Ну, ты грейся, а я пойду проверю ворота.
– Я их закрыла…
Ничего не ответив, Эшес подхватил куртку, свистнул Ланцету и вышел наружу. До самой ночи он, как последний дурак, бесцельно бродил по безлюдным улицам Пустоши, окутанным плотной пеленой тумана, под яростными струями дождя.
Когда он вернулся, Твилы внизу уже не было, а очаг почти погас. Наверное, пошла спать. В кресле лежало забытое одеяло. Эшес подхватил его и прямо в мокрой одежде прошел к себе наверх. Закрыв дверь комнаты, он повернулся к кровати и замер. Из складок постели на него, не мигая, смотрели два мерцающих зеленых глаза. Секунду он не мог пошевелиться. А потом силуэт сверкнул слепыми изумрудами, раздалось шипение, и гибкое уродливое тело изогнулось.
Он взмахнул рукой:
– Кыш!
Кошка маленькой пантерой прыгнула с кровати на окно, а оттуда – наружу. Послышался скрежет коготков, удаляющееся мяуканье, а потом все стихло.
Эшес раздраженно высек огонь и зажег свечу. На смятой постели лежал крохотный сверток, запечатанный серебристым сургучом. Он сломал печать.
