– Обещаю, – пожала плечами Дитя. – И все же тебе лучше ему рассказать. Выглядит ужасно.
– Да-да, именно так я и сделаю, просто чуть позже, – заверила ее Твила, прекрасно зная, что ни за что на свете этого не сделает.
Убедившись, что помогла со сборами, насколько могла, Дитя засобиралась по своим делам. Перед уходом она посоветовала Твиле в гостях ничего не есть, не пить, не давать обещаний и не называть баронессе своего имени.
– Но она и так знает, как меня зовут.
– Да? Хм. Ладно.
– А почему не есть и не пить?
– Ну, на всякий случай, – пояснила Дитя. – Во всех историях, где герой попадает на ночной пир в подобный особняк, ему нельзя притрагиваться к еде и питью, а оказывать услугу можно только в обмен на встречную.
– Буду иметь в виду.
Как только Дитя ушла, заглянул Валет. Под мышкой у него был зажат какой-то сверток. Он поискал стол, не нашел его и развернул содержимое кулька прямо на тюфяке. Внутри оказалась чеканная серебряная тарелка, целый отряд вилок, ложек и ножей.
– Спасибо, Валет, но, думаю, у баронессы найдется пара лишних приборов для нас с мастером.
– Это не подарок, – проворчал он.
– Нет?
– Нет. Это средство от позора.
– А я опозорилась?
– Пока нет, но это непременно случится сегодня вечером. Вот я и решил предпринять превентивные меры.
Труднопроизносимые меры заключались в том, чтобы научить ее пользоваться всеми этими приборами. Учитель из Валета был не самый терпеливый. За каждый промах он тыкал в нее острым концом вилки. А потом и вовсе начал тыкать по любому поводу и без: в качестве замечания, поощрения, намека, подстегивания, так что вскоре Твиле начало казаться, что он получает от этого настоящее удовольствие.
– Мне кажется, тебе это нравится, – заметила она, потирая исколотую кисть. И тут же получила еще один тычок.
– Леди не должна выказывать недовольство. Леди полагается быть скромной, добродетельной, самоотверженной и терпеливой, отвечать, лишь когда ее спрашивают, и поддерживать учтивую беседу об изящных искусствах, благотворительности и модных в нынешнем сезоне фасонах.
– Но я ничего не смыслю ни в одной из этих тем, – заметила Твила, накалывая воображаемую горошину настоящей вилкой.
Последовавший тычок был самым болезненным из всех.
– Когда, я сказал, следует отвечать?!
– Когда меня спрашивают.
– Это был риторический вопрос.
Больше комментировать Твила не рискнула и вообще решила до конца урока не раскрывать рот, чтобы не пришлось идти на ужин с забинтованными руками.
Первым не выдержал Валет:
– Так и будешь просто молчать?
– Я не просто молчу.
– Неужели?
– Я молчу скромно, добродетельно, самоотверженно и терпеливо, – пояснила она.
Еще полчаса спустя, заявив, что сделал все, что было в его силах, Валет сложил приборы обратно в сверток, затянул тесемки и сунул его под мышку. Перед уходом он посоветовал ей за ужином ничего не есть, не пить и, по возможности, не говорить.
– Это потому что так делают все герои историй, попадая в подобный особняк?
– Нет. Чтобы не опозориться, – скупо обронил Валет и ушел.
До ужина оставалось еще несколько часов, и Твила, которой не сиделось на месте, решила сбегать на болото – проведать огонек, а заодно поглядеть на себя в отражении во всей красе. У Розы в комнате был кусок зеркала, но, подумав, она решила к ней не обращаться. Аккуратно повязав платок, чтобы прическа не растрепалась в дороге, она выскользнула наружу.
Платье не успело до конца просохнуть после стирки и холодило, как кусок сырого теста. Ветер пронизывал до костей. На болоте, как обычно, было теплее, чем на дороге. Остановившись на берегу, Твила аккуратно сняла платок, подошла к самой кромке воды и, затаив дыхание, заглянула в отражение. Оттуда на нее посмотрела девушка в стареньком платье с расплывшимся на груди пятном и кудряшками, похожими на слипшийся муравейник (часть из них были треугольными).
Твила разочарованно выдохнула. Хотя чего она ожидала? Что в одночасье преобразится в таинственную и блистательную особу лишь потому, что идет на ужин к баронессе? Наряд вдруг показался ей безнадежно убогим, а потуги выглядеть хорошо – жалкими. И болото тут ни при чем, оно лишь показало все как есть: замарашку в поношенном платье и со смешной прической, в вымученной попытке хоть капельку походить на утонченных барышень.
Более не заботясь о сохранности наряда, Твила опустилась на землю, возле самой воды, подтянула коленки к подбородку, обхватила их руками и уставилась перед собой. Золотисто-зеленый огонек на той стороне, будто почувствовав ее настроение, отделился от лучистого хоровода и направился в ее сторону. Он подплыл совсем близко – так, как никогда еще не подплывал. Немного помявшись, переступил кромку воды и завис рядом, будто присел в воздухе, – вытяни руку и достанешь. Твила повернулась к нему:
– Я и тебе кажусь жалкой?
Последовавшая изумрудная вспышка почти ослепила. Если бы огонек был живым существом, она бы подумала, что он улыбнулся.
