Мастер растерянно замер, а она развернулась и бросилась прочь из дома. Вылетев за ворота, помчалась вперед, в темноту. Ветер сорвал с плеч и унес шаль, холодный воздух хлестал щеки, а все камни сговорились кидаться ей под ноги. Раз или два она упала, ободрав колени, но тут же вскочила и побежала дальше, размазывая по лицу слезы вперемешку с грязью. Боль в кровоточащих коленях была ничто по сравнению с тем, что творилось внутри. Она душу готова отдать, лишь бы быть рядом, просто рядом с ним, готова жить на чердаке и терпеть вечные придирки Розы! Да что там придирки, она бы до конца дней согласилась работать в прачечной, если б потребовалось! А он так легко готов отказаться от нее, отдать мастеру Хэлси, как какую-нибудь вещь, как отдал бы скальпель… нет, скальпель ему и то дороже! А говорил, что тоже к ней привязался… Лжец! Господи, почему же так больно, так невыносимо больно!
Говорят, что отчаяние накрывает с головой. Так говорят те, кто никогда в жизни не испытывал подлинного глубокого отчаяния: оно сбивает с ног, вышибает дух и раз за разом швыряет об острые камни горечи, раздирая нутро. Твила пыталась вздохнуть и не могла: грудь стиснуло, все внутри горело от слез.
Она добежала до кладбища, распахнула ворота и запетляла между могилами, путаясь в бурьяне и обжигаясь крапивой. Ноги сами вывели ее к склепу леди Мадлен. Она заскочила внутрь и невольно остановилась. Стук собственного сердца вдруг показался слишком громким, слишком суетным для этого места. Здесь все дышало холодом и покоем. Воздух был вязок и пуст, как кусок вечности. Разительный контраст подействовал и на нее: успокаивающий холодок начал пробираться внутрь.
Твила подошла к саркофагу, с которого на нее укоряюще взирали фавны с отбитыми носами и нимфы, плетущие венки из водяных роз, и, уперевшись изо всех сил, сдвинула крышку. Хозяйка гробницы лежала внутри, как и в прошлый раз.
– Простите, что побеспокоила, леди Мадлен… – Твила подождала, но ответа так и не последовало. – Вы не возражаете, если я немножко тут побуду? Вернуться домой я пока не могу… да и нет у меня дома. Ничего у меня нет… ничего и никого.
Тишина обступала со всех сторон, а от стен и пола исходил пронизывающий холод. Она чувствовала его даже через башмаки. Изо рта вырывались легкие облачка пара. Твила поежилась, обхватила себя руками и еще раз окинула взглядом лежащую.
– Надеюсь, вы не против, если я заночую здесь?
Не дожидаясь ответа, она залезла внутрь. Примостившись рядышком с леди Мадлен, как могла, задвинула крышку – получилось только наполовину. Тут было гораздо теплее – то ли от пыли, устилавшей внутренность саркофага вторым слоем обивки, то ли от пышного платья леди Мадлен, служившего покрывалом (но едва ли от нее самой). Правда, лежать на атласе было немножко скользко и непривычно.
Слезы уже высохли и теперь лишь слегка пощипывали щеки. Решив, что все равно не заснет, Твила начала перебирать в памяти события сегодняшнего вечера. Однако очень скоро мысли стали путаться, а эпизоды отказывались выстраиваться в правильном порядке. Уже засыпая, она почувствовала, как позади кто-то шевельнулся, а потом костлявая рука мягко приобняла ее за плечи, утешая.
Охра притворила ворота и двинулась вверх по проселочной дороге. За плечами у нее покачивалась одна лишь веревочная котомка – та самая, с которой она пришла сюда долгих тринадцать лет назад. Рассветная дымка поднималась над горизонтом, и все вокруг заливал мягкий матово-лиловый свет, размывающий очертания. По небу бежала мелкая рябь сиренево-розовых облаков.
Она шагала уверенно: сколько раз она уже порывалась отсюда уйти и всякий раз останавливалась у развилки и возвращалась обратно. Но сегодня что-то подсказывало: все получится. Вот мелькнули и остались позади заросли, за которыми спит недремлющее око болота, впереди сонно блеснул церковный шпиль, справа колыхнулась темная гряда леса. Острые верхушки покачивались мирными копьями, окутанные утренним туманом. Над ними кружили скворцы, разрезая небо на мозаику.
Вот и развилка. Охра миновала ее, невольно задержав дыхание… ничего не случилось. Она просто прошла дальше. Вот так легко: подняла ногу, пронесла ее по воздуху и снова опустила на покрытую подмерзшими морщинами землю. Так свободно, будто и прежде могла это сделать.
Карета ждала ее на повороте, поблескивая золотыми узорами. Увидев ее, Охра не удивилась и спокойно подошла к распахнутой дверце.
– И ни строчки на прощание, Охра? – раздалось из глубины. Бледная рука мягко поглаживала урчащую кошку, чьи рубиновые глаза казались выпавшими из ее перстней камешками.
Охра вздернула подбородок:
– Не в твоей власти удерживать меня. Не перед тобой была моя вина. А он простил.
