– Вот она! – радостно заявила мадам, остановившись возле портрета, с которого на мир смотрела дама возрастом сильно за пятьдесят.
У неё не было губ, однако этот грех покрывался щеками, которых было слишком много. Плоское крупное лицо было повелительным и строгим, впрочем, взгляд не казался злым – ему мешал низкий лоб и густые брови.
Мы с Пони синхронно выдохнули, и он присвистнул:
– Мина, вы, должно быть, пошли в отца…
– М-мне показалось, мадам, или художник – искусный мастер? – зашептал я. – Куда бы я ни двинулся, кажется, ваша прабабка не сводит с меня взгляда!
– У Виолетт было косоглазие, – простодушно заявила мадам.
– В руках у неё колокольчик и молоток? – удивился я.
– У Виолетт было восемь детей, – поясняла Мина.
– А эта грязь над верхней губой? – приблизился к картине Макрейн.
– Это усики, Пони. Такая была мода, – заверила его мадам.
– Виолетт следовала ей слишком слепо, – с укоризной сказал Пони.
Мы замолчали.
– Невероятная! Муза! – выдохнул Труси, – Джефферсон преклонялся перед ней! Есть из-за чего! Невероятный магнетизм, волшебство! Несправедливая судьба… Вот бы мне Господь послал подобное совершенство!
Мы переглядывались, журналист трепетал.
– Их любовь – сенсация, открытие, невероятный шаг в познании прошлого и… и долгожданная правда о той войне, – сказал он. И добавил: – Первая полоса, тираж в сто тысяч!
Тогда мне стало окончательно ясно, чему так сильно обрадовался журналист.
– И всё же, – напомнил я, – нам не стоит забывать, КТО подарил нам счастье стать первооткрывателями!
– Мина! Всё, что пожелаешь! – выкрикнул Макрейн.
– Мне всего лишь надо продать этот дом, – всплеснула руками мадам.
Надо ли говорить, что благодаря статье Труси и протекции Пони очень быстро нашёлся богатый немец, решивший купить дом, чтобы разобраться в этой истории. Мне досталась самая неблаговидная роль: я узнал от мадам правду. За это я должен был убедить немца трепетать и хранить реликвию так, чтобы ни одна профессорская рука её не коснулась и не отправила на экспертизу.
– Шорри, они убедятся в подлинности писем и всё, слышишь? Сейчас Германия почти герой, пошла на мир, а если обнародовать эти письма – станет трусом! Ты не должен допустить этого, ты обязан сохранить честь своей страны!
Я убедил его, что он – хранитель подлинной исторической памяти, и он внял аргументам, обещал беречь переписку от чужих взглядов и ни за что не отдавать историкам, которые, к слову, после статьи Труси сошли с ума. Однако, как это бывает с любой сенсацией, шум быстро затих.
Дом был продан за баснословную сумму.
Вот такая история, мой друг.
Так чем же мадам хороша? Она идеальна? Она добродетельна и послушна? Хоть раз она приходила к вам с корзиной цыплят и бутылкой вина? Хоть раз подавала при вас бедняку?
Географ отложил исписанные мной листы и ухмыльнулся. Мой рассказ пришёлся ему по душе.
– Научился писать, – кивнул он с улыбкой. – Пиши «А» чётче и вообще держи твёрже руку!
Он разбудил меня ночью и, ничего не объясняя, заговорил:
– Велю!
Я кинулся за углём, он тем временем уселся.
– «Велю каждому выбрать себе ту, которой он недоволен больше других, и уйти вместе с ней из деревни. Идти велю, пока не начнёт она проклинать тот день, когда ты начал портить ей жизнь и плакать: как были правы подруги, когда говорили о тебе.
Когда плач её станет стоном и ты заметишь, что кругом ни зверей, ни птиц, – остановись, начни строить дом. Как построишь, закрой все двери и не выпускай из дома женщину и сам не покидай своего дома так долго, пока не станете вы говорить друг с другом не открывая рта, одними глазами.
Тебе велю остаться на побережье и опекать Науну. Своей женщине скажешь, что Науна кое-кого ждёт и не стоит её трогать руками, чтобы дождалась она этого кое-кого в своей целости и красоте.
Тайну Науны храни, никому ничего не рассказывай и парням вели делать то же – никому и никогда обо мне не говорить. За это дарю вам волю и право иметь правды столько, сколько захотите, вся она теперь – ваша.
За догадку о буквах и письмах – хвалю. Чуть поправишь орфографию и будешь совсем герой.
Футбол велю продолжать – скажи парням.
Часто не пиши, пиши по делу. Всем привет.
Ваш ГГ».
– Написал? Дай перечитаю, – приказал Господин.
Он выхватил листок, покивал, что-то зачеркнул и вписал, сложил его туго, свистнул голубю.
– Эй, Педро, – окликнул меня Географ, направляясь в дом, – не сиди с кислым лицом. Сваргань поесть. У меня дел сегодня – до завтрашнего утра. Мне полмира выдумать. Им идти-то сейчас некуда!
Я присвистнул.
– Вот и ага. За деревней земли-то нет, им дорога только к нам. Надо срочно думать, а то притопают.
Он махнул и пропал за дверью.
Я закрыл книгу, отправил её на полку и с улыбкой растянулся на лежанке. Юность – хорошее дело, тёплое, время ошибок.
– Господин Географ, что касается этой сумки. – Я легонько толкнул двери, заглянул к нему. Он сидел напротив окна, спокойный и важный. – Если она мешает…
– Не мешает, – одёрнул меня Господин.
– И всё же…
