«Сейчас мне как никогда нужна решимость, а она, как известно, следует порыву. Поэтому прошу вас, моя милая, позвольте мне забрать отсюда любовную энергичность и направить её на благо победы Святой Англии в давнем споре с подлыми фризами, которые так трусливы и слабы, что даже драку вынесли на розовые поля соседей, обдурив их хозяев обещаниями вернуть исторические кельтские земли. Смеюсь над их глупостью, жалею их бедные души, служу Святой Англии и терзаюсь нашей разлукой. Знаю, что вы просите Всевышнего меня уберечь, но я человек лихой, таких дураков Он любит без подсказки, поэтому, моя милая звезда, если у вас налажен контакт с небесами, попросите их о другом.
Как вы уже знаете, германский батальон стоит на правом берегу Гаронны, преграждая наш победный путь к Тулузе, где, если верить сведениям от королевского корпуса, держит оборону вражий капитан Роцер, вернее, кровавый капитан Роцер. Разбить его – моя ближайшая задача. Гароннские мосты взорваны, переправы разрушены, единственный брод – под прицелом артиллерии. Я отправил мальчиков в корпус, но надежды на их возвращение растаяли. Похоже, что послание с просьбой о помощи так и не доставлено. Сержанты мои вторую неделю ждут чистой дороги. Потому прошу от Отца нашего сущей мелочи – направить Божий взор на реку, чтобы устроить мне то же, что получилось с Моисеем.
Передайте Ему вот что: по моему сигналу надобно Заступнику сжалиться над британской армией, поднять ветер да иссушить реку, чтобы вода расступилась перед английским генералом и его войском.
Скажете ему так и выслушайте ответ, вдруг передадут важное для генерального штаба или для меня – всё запишите и мне передайте. В невежестве своём каюсь: не знаю, каков порядок совещаний на небесах, но, если останется время, поспрашивайте ещё про войну, вдруг какие замечания – я всё учту, всё осмыслю.
На этом пока всё.
Навеки раб вашей красоты.
Макс Джефферсон».
Джерри расписался, подул на чернила и распорядился:
– Срочная почта!
Мадам схватилась за грудь и осела.
В следующие недели Джерри писал уже без напоминаний, по собственному посылу. Писал важно, молча и от всех загородившись.
Мадам стояла позади, мадам кусала губы.
В эти острые моменты вдохновения Джерри совсем не напоминал себя прежнего. Если «настоящий» Джерри выглядел как тонкая жердь, которую от ветра покосило в сторону – всё по вине почтового портфеля, который за тридцать лет вытянул его руку и изуродовал плечо, то новый Джерри был крепок и прям, портфеля своего не помнил и даже не менялся в лице, когда Анна громко объявляла: «Мадам, принесли свежую прессу».
К слову сказать, с того дня, когда Петти помогла найти послание от Грина, мадам стала лично просматривать всю корреспонденцию, не пропуская ни одного рекламного проспекта. Джерри сидел к ней спиной, а когда мадам вскрикивала: «Джерри, на первой полосе “Таймс” – китаец! Куда смотрит премьер-министр? А если это увидит королева?», не удостаивал её ни комментарием, ни взглядом.
Его занимали вопросы поважнее: от них зависели в конечном счёте и премьер-министр, и («Боже, храни королеву!») все в государстве.
Прошло две недели, прежде чем мадам получила от Джерри пачку запечатанных конвертов.
– Капрал, это надо передать в Лондон, – устало сказал он, – и как можно скорее! Ты, – он ткнул в фамильную брошку на блузке мадам, – ты за это отвечаешь головой!
– Мой генерал, – еле выдавила мадам.
– Сложное время. – Джерри потёр глаза и приблизился губами к уху младшего по званию. – Я отправляюсь в Генеральный корпус, малыш. Командование формально на Петерсоне, но на самом деле командир – ты. Петерсон уважаем и стар, ты молод и не должен болтаться без дела, поэтому станешь тенью Петерсона, станешь его призраком, будешь всё видеть и записывать. А когда я вернусь – да хранит святая корона своих слуг, – ты всё мне расскажешь!
Мадам кивнула, Джерри рванул к входной двери.
Ещё неделю дамы потратили на споры: распечатывать письма или нет. В конечном счёте решили не портить исторических документов и схоронить их в глубоком подвале Марч, чтобы найти спустя месяц, дав им как следует зарасти плесенью и паутиной.
Для «обнаружения» реликвий был выбран ясный вечер после светлого дня. Мадам пригласила меня, Пони Макрейна – да, да, она водила с ним дружбу ещё с тех времён, когда тот был подающим надежды игроком поло, а мадам – хорошенькой пятнадцатилетней болельщицей, – и, только представьте, Труси Альберта – редактора «Ллойд».
Она позвала их посмотреть дом и помочь определить его стоимость.
– Мой милый друг, я ничего не смыслю в этих делах, без вашей помощи мне не справиться, – сказала мне мадам, когда мы нечаянно столкнулись в «Глобусе». Она уцепилась за меня и зашептала, что находится на грани безумия и причина этому – тётушкин дом.
– Фред, мой дорогой, я залила слезами все этажи, да разве это поможет? Мне так не хватает крепкого плеча и удачливого брокера.
– Мадам, вам не стоит беспокоиться, это прекрасный район, вы всегда сможете выручить за дом неплохие деньги! А если в доме нет муравьёв, то – клянусь – он стоит целое состояние.
Мадам заплакала.
