– Мой милый Макрейн, всего-то сундуки! Их подвинуть – дело секунды. Я думаю, там какие-нибудь старые шляпы, или спицы, или ключи! Точно! Там наверняка ключи от всех дверей, а я их ищу! Господа, прошу вас, достаньте мне их! Некоторые комнаты заперты, и я до сих пор не знаю, что там… или кто… И мне страшно, да… Знаете, как мне бывает страшно?! – весьма спокойно спросила мадам и топнула ногой перед мордой затихшей в углу крысы, а потом небрежно смахнула густую паутину с поломанного кресла и уселась.
– Надо найти ключи, господа, – сдавленно пробормотал журналист.
– Ну что ж, – весело сказал я. У меня у единственного была трость, которой я мог защититься или при надобности даже атаковать, и, конечно, этим я вызывал у сообщников уважение и даже некоторую зависть.
– Я мог бы вам посветить! – спохватился Пони, рассматривая тяжёлые грязные крышки сундуков. – Но ведь как только мы найдём ключи и доберёмся до вина, то сразу устроимся в саду, поэтому отправлю-ка я водителя за паштетом и пирогом. – Пони направился к выходу.
– Нет, умоляю вас! – вскочила мадам. – Как же… как же все мы поймём, что нашли именно те ключи, мистер Макрейн? Немыслимо!
– Поменьше болтовни, – взялся за дело журналист и достал носовой платок.
Надо отдать должное уму мадам. Занялась бы этим другая женщина – ручаюсь, она бы запихнула письма в первый попавшийся сундук. Наша же мадам была умницей, знала о мужском азарте, знала, что чем сложнее достаётся приз, тем он дороже.
Мы нашли письма генерала, когда окончательно взмокли, забыли о хороших манерах и сняли с плеч пиджаки. Мы были злы, но счастливы, поскольку делали то, что делать раньше нам ещё не приходилось, и делали это для спасения мадам – женщины очаровательной и странной, что только усиливало её привлекательность.
– Оставьте это, – крикнула мадам, едва рука Пони коснулась туго перевязанной стопки. – Где эти чёртовы ключи?
Конечно, письма лежали так, что были видны старые марки (спасибо Джерри), конечно, на конвертах было написано «М. Джефферсон», конечно, у писем были потёртые края и залом посередине – всё ровно так, как было принято когда-то.
– Отдайте-ка. – Голос Труси дрогнул, он вырвал стопку у Пони и, как мне показалось, пошатнулся. – Этто… этто же рука саммого Джеф-ф-ф-ферсона! Этто сенсация! Специальный выпуск! О, боги! О, королева!
Мне нечасто приходилось видеть мужские слёзы. Признаюсь, я был им свидетелем лишь однажды, когда моему другу Пэту Майеру не удалось подстрелить косулю, а фотографа и первую полосу городской газеты он уже проплатил.
– Что с вами, Труси? Вы побледнели! – воскликнула мадам. – Какие-то старые письма, а мы ищем ключи!
– Мина, с этими письмами… вы сможете позволить себе выбить все замки этого дома и заменить их золотыми! – выдохнул журналист.
– А зачем? – хлопала глазами мадам.
– Я так понимаю, мы отыскали клад? – захохотал я. – Мадам, позвольте откупорить эту бутылочку? – Я выдернул из шкафа, к которому наконец-то освободился проход, самую грязную.
Тут же на загаженном полу, подстелив под «старую» бумагу свой щегольский пиджак (о, боги), трепетал Труси.
Я поднялся за бокалами, но, отыскав их, не рискнул воспользоваться и отправил Анну купить новые. Я отсутствовал почти час.
Когда я вернулся, мадам обнимала Пони, Труси читал вслух, все плакали и пили прямо из бутылок.
– Как, должно быть, ему было тяжело, – всхлипывала мадам, уткнувшись в плечо Макрейна.
– Тяжело и страшно. О, боги! – рыдал Пони. – Ваша прабабка… Какая роль в истории – это невероятно! Эти чёртовы фризы!
– Она перевернула ход войны. – Слёзы катились по щекам Труси. – Я думал, генерал… бездушный, беспощадный солдат, не знавший о настоящей любви, а он… Сколько правды в его живых словах, сколько души, сколько Бога! Как был он предан короне, как предан идее! Он любил войну – бесспорно, он ненавидел войну – нет сомнений! Джефферсон оказался другим, оказался живым человеком! Ах, это проклятие – историческая правда, ха-ха. – Труси тяжело засмеялся. – Они всё это время нам врали! Зачем выставляли его интриганом? Зачем показывали игроком?
– Везде, – пьяно выкрикнул Пони и крепче прижался к мадам, – везде человек – не человек и только в любви – человек!
– Я так понимаю, мы одолели немцев? – Я быстро оценил происходящее. – Меня не было меньше часа!
– Фред, послушайте. – Труси вскочил мне навстречу, но едва удержался на ногах. Он был пьян и восторжен. – Святая Мина! – Едва коснувшись моего плеча, журналист бросился к мадам. – Благодарю ваши запертые двери, благодарю Марч за спрятанные ключи, благодарю вашего мужа, что дал вам развод. И конечно… я встану на колени прямо сейчас, – выкрикнул он, хотя, впрочем, и не подумал вставать, – перед Виолетт – вашей прабабкой. Богиня! Вы обязаны показать мне её портрет. Я мечтаю увидеть «милую небесную птичку Виолетт», – прелестно написал Джефферсон, прелестно…
Он приговаривал «небесная птичка» всю дорогу до каминного зала. Письма Труси прижимал к грязному пиджаку, на котором всё вскрылось.
– Небесная птичка! – торжествовал он. – Божий лик!
