Всем, наверное, отлично знакома картина популярного в последние годы художника Верещагина «Нападают врасплох». Та самая, на которой солдаты, одетые в белые «туркестанские» гимнастерки и кирасы, стоят, сбившись в плотное каре, ощетинившееся бердышами и пиками. К ним сломя голову бегут еще несколько человек, а из-за их спин несется в клубах пыли вал легкой кавалерии. Всадники ничуть не изменились за прошедшие века – легкие кольчуги, разноцветные халаты, стальные шлемы под тюрбанами, короткие кавалерийские пики и кривые сабли. Их куда больше, и они способны растоптать неверных, попирающих их землю, а солдаты в плотном строю готовятся дать им отпор и, скорее всего, умереть. На их лицах написана решимость и какая-то отрешенность – мне не раз доводилось видеть подобное в Крыму, а если быть точным, в Арабате, где принимали неравный бой, из которого никто не надеялся выйти живым.
Не знаю уж, каким именно эпизодом покорения Туркестана впечатлился художник, но в одном дневном переходе от Бухары, когда казалось, что уже миновала опасность и завтра мы наконец увидим стены этого древнего города, на нас напали именно так, как это весьма метко отображено на холсте – врасплох. Дозорные едва успели сообщить о приближающейся лаве вражеских всадников – по всему лагерю, только-только начавшему пробуждаться утренней порой, затрубили горны.
Драгуны выскакивают из палаток, на ходу помогая друг другу застегивать кирасы и нахлобучивать стальные ерихонки[7]. До стреноженных на ночь коней уже никому не добраться, а потому унтера строят солдат как можно плотнее – плечом к плечу. В руках у всех арбалеты, кое у кого даже изготовленные к стрельбе, как будто они спят с заряженным оружием в обнимку. Первый ряд опускается на колено, вскидывает арбалеты, точно так же поступает и второй, третий же готовится к рукопашной схватке. Экспедиционная прислуга тащит связанные в небольшие пучки колья – хоть какая-то защита от несущихся всадников. Выставив их, люди, не горящие желанием принимать участие в кровопролитной схватке, бегут к палаткам.
– Армас, Вахтанг, к стрелкам, – скомандовал я своим бойцам. – Дорчжи, туда же.
– Командир? – удивился парень.
– Не спорь, – оборвал его я. – Мне нужен боец из команды при наших стрелках. Я должен быть уверен, что их защищает боевой товарищ, а не просто драгун.
Больше Дорчжи ничего не говорит – ему надо спешить за Мишиным и Ломидзе.
– Решил поберечь парня, – усмехается, подкручивая длинный ус, Корень.
– Пусть лучше там побудет, – кивнул я в ответ, – да мне и правда куда спокойнее, когда мой человек прикрывает стрелков.
Мы подошли к Обличинскому, замершему на правом фланге выстроенного драгунами квадрата.
– Будете при мне, – решил ротмистр, – все равно толку от вас в строю никакого.
– Что верно, то верно, – кивнул я, скидывая с плеча секач и упирая его концом лезвия в землю.
Корень же только поглаживал рукоятки сабли и кривого кинжала, не спеша обнажать оружие. Враг был еще на приличном расстоянии от нас.
Как только всадники пересекли видимую одному лишь Обличинскому линию, он выхватил саблю – клинок ее вспыхнул серебром в свете солнечных лучей.
– Первая линия, пли! – скомандовал он. – Вторая линия, пли! Заряжай!
Воздух наполнился непередаваемым звуком – свистом нескольких десятков стрел. Больше всего он походит на гудение рассерженного пчелиного улья, вот только жалят эти пчелы куда страшнее. Стальные наконечники болтов легко пробивают кольчуги всадников, выбивая их из седел. Достается и лошадям. Бедные животные сбиваются с шага, длинные ноги их подламываются – и они летят на землю, издавая настолько похожие на человеческие крики, что аж внутри все леденеет.
– Первая линия, пли! – снова командует Обличинский. – Вторая линия, пли! Заряжай!
Но в этот раз слитные залпы не могут остановить врага. Разбойников больше, чем во время прошлого нападения в степи, они полны решимости, которой недоставало тогда. Теперь они мчатся на нас, чтобы пустить кровь, втоптать в землю, чтобы и памяти не осталось о русской миссии, направляющейся в Бухару, о тех, кто дерзнул бросить вызов бесстрашному Якуб-беку. Он, наверное, несется в первых рядах, показывая всем свою удаль, – иначе тут нельзя, не поймут, примут за слабака, а слабаку можно ночью и горло перерезать, пока спит. Быть может, он уже убит метким болтом и по его трупу не раз протоптались копыта лошадей боевых товарищей, но это уже неважно, потому что даже смерть лидера не может остановить мчащуюся на нас, распаленную жаждой крови ораву.
– Бить по возможности! – командует Обличинский, сам уже готовясь к рукопашной.
Корень вынимает из ножен оба клинка и становится в позицию – чуть присогнув колени, оружие пока опущено, чтобы руки не уставали до поры. Следом и я вскидываю секач, потому что еще секунда-другая – и начнется рукопашная схватка, которую так не люблю, всей душой ненавижу со времен Арабата.
– Арбалеты прочь! – отдает приказ Обличинский. – К рукопашной товьсь!
И почти тут же нас накрывает вал вражеской конницы.
