– А зал этот называют Павлушин, – говорил долговязый и неестественно далеко запрокидывался на стуле. – Был такой мальчик. Полез он по канату – а дело уже вечером было, никого в зале не осталось, даже физрук ушел – так вот, полез он да сорвался. Ударился сильно и умер. Но умер не сразу. Мучился долго. И к рассвету проклял каждого, кто на этот канат еще полезет. Проклял, значит, и испустил дух. Его похоронили. Но стали замечать, что по вечерам в зале кто-то ходит. То сетка на окнах качнется, то мячик покатится, то скрипнет лавка из-за того, что на нее сели. И конечно, стали срываться ученики с каната. Хорошо, снизу всегда маты лежали. Когда стало уже невозможно сдавать нормативы, вечером в спортивный зал пришел директор. Многие пытались подглядывать в окна, но в зале тут же выключился свет. Пытались подслушивать, но в замочные скважины лился только змеиный шип.
А потом директор вышел и сказал, что больше Павлуша не будет хулиганить, что они договорились – какой директор не договорится со своим учеником?
Еще пару раз в школе случались неприятности. Васько навернулся, катаясь по перилам, сожгли и прикопали в зимнем саду контрольные по алгебре у девятого класса. Но в целом стало тихо. Только в полнолуние можно видеть, как Павлуша ходит по залу, качает канат, трогает мячи, сидит на лавках. Тогда к нему приходит директор. И они начинают разговаривать. Потому что отдал директор за спокойствие школы свою душу и теперь обречен бродить вечным покойником.
Мальчик на полу слабо рассмеялся. А тот, что сидел на матах, отмахнулся ладошкой:
– Да ты, поди, врешь!
– Я? Вру? – Улыбка на лице долговязого стала нехорошей. – А кто тогда ходит сейчас по залу? Слышишь?
Как раз в это время скрипнул крюк каната, да треснула потревоженная лавка.
– Все врут, – протянул долговязый. – Но любую ложь можно проверить…
Катьке стало очень страшно, потому что она верила долговязому, знала легенду про Павлушу. И про Васько слышала. Верила – очень даже верила, – что директор призрак. Почему-то все стали смотреть на нее. И у каждого в глазах читалось – иди, твоя очередь, проверь.
Ноги не слушались, потому что они вдруг стали каменные. Нос чесался, но руку поднять было невозможно – руки приросли к туловищу. А идти надо было, надо. Ведь там, за двумя дверями, очень хорошо слышно, как кто-то ходит. С противным писком поворачивается подошва кеда о крашеный пол, с противным шуршанием пальцы ведут по стене.
Тук!
Сложенный кулачок ударил в дверь.
Трам-трам – требовательно постучали ноготки.
«Выходи, Катюша, я соскучился. Свежей кровушки давно не было, уж сколько времени новые крики не носило эхо среди высоких стен».
Катька не хотела идти, нет, нет, там было что-то ужасное.
И вот она это увидела.
Истукана, черного. Он смотрел на нее. И рот был распахнут, и уголки губ были опущены, и глаза были полны влаги. И вот-вот упадет из этих глаз черная слеза.
В голове все помутилось – она видела истукана и вдруг начинала чувствовать себя этим истуканом. Хотя никак не могла им быть. Вот он стоит, из подвала розового склепа вылез, сюда добрался. А Катьку он только пугает, морок навести хочет.
За спиной смеялись. Долговязый запрокидывал голову, отвешивался на стуле так, что было удивительно – как он еще держится, почему стул не падает.
– Поверила! – ржал долговязый. – Вот дура! Поверила! Да тебя обмануть – раз плюнуть! Можно было и не напрягаться.
Истукан вздохнул.
«Это просто – обманывать. Ты постоянно это делаешь. Уже и не замечаешь. Сколько раз ты врала матери? Сколько ругалась с отцом? А ведь учителя за тебя переживали, когда ты рассказывала, что плохо себя чувствуешь».
Учителя… Ну подумаешь, учителя. А если настрой такой, что сидеть на уроке нет сил? А если погода такая, что ноги сами на улицу бегут? А идеи в голову так и прыгают – заболевшую подружку до дома довести, Опалычу помочь с малышами на соревнования. Да мало ли что может понадобиться от человека! Катька врала и сбегала из школы. Врала и вместо хлеба покупала лак для ногтей. И ведь никто никогда Катьку на вранье не ловил. И даже родители…
«Соври родным, они тебе простят. Они тебя очень любят, поэтому простят все. Соври им еще раз – не заметят».
Незаметно для себя Катька начала придумывать, что бы такое сказать родителям, чтобы пообиднее, наверняка. Но сама же себя и одернула – зачем она будет врать маме, зачем будет отвлекать и без того загруженного на работе папу?
«А обманешь их, тут твое проклятье и спадет. Отпущу тебя. Как мальчика перед тобой отпустил. Начнешь спать спокойно. Никто досаждать не будет».
Ничего в голову не приходило. Родителей было жалко.
«Вспомни, сколько они тебя обижали. Шлепали по попе, отвешивали подзатыльников, не пускали гулять, не покупали игрушек, не давали конфет, уродливо одевали. Как тебе хотелось убежать. Отец ударил тебя свернутой газетой. Мать запретила есть торт. Ты еще тогда подумала, что родители неродные. Что тебя подбросили или перепутали в роддоме. И бежать тебе хотелось, помнишь, куда?»
Помнит! В детский сад, чтобы жить там, пока за ней не придут настоящие родители.
