На остановках странники читали строителям газопровода лекции, сочиняли путевые заметки, пьянствовали, но вели себя пристойно; лишь только раз их видели в одной из притрассовых «забегаловок», куда они нагрянули со своим столиком, стульями, стряпухой и шумно потребовали виски.
Периодически газетчики отбивали в свои редакции радиограммы. Корреспонденции были такого содержания: «С каждым часом нарастает темп самой грандиозной стройки века. Вся Европа с напряженным вниманием следит за беспримерным подвигом советских людей. Газовая артерия неумолимо продвигается сквозь ветер и пургу, через топи, реки, озера, на Запад. Европа с нетерпением ждет долгожданного события, когда у нее вспыхнет советский газ. «Виват тебе, Нью-Уренгой!» – скажет она. «Слава вам, газодобытчики и строители, транспортники и буровики первой в мире страны социализма! – воскликнет западноевропейский пролетариат. – Виват!»
Публицисты сочиняли этот бред от души. Они были твердо уверены, что наш газ спасет Европу от разрухи, даст свет и тепло лачугам и хижинам бедняков…
Не ведали очеркисты в те стародавние времена, что всегда наш Союз отдавал капитализму самое лучшее, потому что плохого капитализм не брал. Что в производство нашего продукта мы вкладывали такое огромное количество труда, что никакой ценой потом этот труд не возмещался.
Корреспонденты не знали в те стародавние времена, что газ как сырье продавался по дешевке, хотя вкалывали северяне – дай Бог каждому: самоотверженно, без нытья, недоедая и недополучая.
…Когда тушенка была съедена, а водка выпита, газетчики поразбежались, а повариха пропала без вести.
Водители долго чесали затылки, стоя на стыке Уральских гор и рукотворной «газовой артерии». Потом развернули «вахту» и тронулись в обратный путь.
Чуть живые добрались.
Такой «виват»…
К одиноким старикам Кондрату Михайловичу и Лукерье Ивановне (на двоих 153 годка) пришла любовь. Возле артезиана. Кондрат Михайлович едва канистру водой до краев наполнил, а Лукерья Ивановна свой бидон, как в сообществе туч началась междоусобица. Тучки подрались, пошла пальба на манер артиллерийской – и хлынул ливень.
Стоят старички под акацией, слушают громы, смотрят на плещущихся в луже под дождем гусей и уток и беседуют.
– Славный дождик, Лукерья Ивановна. Ну, прямо как из бочки! То-то картошке будет хорошо!
– Верно говорите, Кондрат Михайлович. И картошке, и помидоркам, и капустке!
– А гуси как веселятся и гогочут! А утки как ныряют!
– Это они дождику радуются, Кондрат Михайлович.
– Я так думаю, Лукерья Ивановна, что огурцы после такого дождя не будут горькими.
– Не будут, Кондрат Михайлович: влаги много, вся горечь растворится и уйдет.
– А хорошо бы отведать малосольного огурчика, Лукерья Ивановна! Люблю грешным делом в такую погодку выпить рюмочку-другую, закусить малосольчиком и слушать шумы дождя. Мысли разные…
– А чего ж не отведать, Кондрат Михайлович? Как раз первую банку вчера засолила. Должно быть поспели.
Тут помирились тучки. Смолкла канонада, закончился дождик, выглянуло солнышко, нарисовало радугу. И старички влюбились.
Они пошли в домишко Лукерьи Ивановны и отведали ее малосольных огурцов. Потом Кондрат Михайлович пригласил Лукерью Ивановну к себе на окуневую уху и долго рассказывал о Ямбурге, где ему пришлось изрядно повкалывать и поморозить зад. За третьей добавкой промеж ними произошло объяснение. После той памятной ухи начался у них роман и жизнь на два двора. Не берусь судить, чем они занимались по ночам: чего не знаю, того не знаю, со свечой, как говорится, у ног не стоял. Но не раз наблюдал, как в дневное время влюбленные показывали на своих плантациях столько энергии и задора, что просто пыль столбом! Всей своей страстной деловитостью Кондрат Михайлович как бы подчеркивал: полюбуйся, какой я молодец удалой! А Лукерья Ивановна своей кокетливой расторопностью как бы говорила: смотри, какая я невеста, сноровистая да работящая. От зари до зари летали они над грядками и прореживали, пропалывали, окучивали, поливали многочисленные ряды и кусты огородных культур. До обеда колготились на огороде Кондрата Михайловича, после полудня – на огороде Лукерьи Ивановны. А вечером мчались на бахчи, где вызревали дыни, арбузы, тыквы. И такая любовная жизнь, наполненная вдохновенным, но местами непосильным трудом продолжалась каждый божий день – от темна и до темна. Промчался один медовый месяц, другой. Наступила пора собирать урожай. Влюбленные дружно и стойко, на карачках, перелопачивали кубометры унавоженной земли, выгребая центнеры картошки, лука, свеклы, капусты, закладывали добро в закрома и подвалы. Потом настал черед бахчевых, а там и кукуруза дозрела.
