Я все же уперся, но Джальсамина оказалась дамой геркулесовой силы, она легко одержала надо мной верх и подтащила к двум чемоданам и пузатому туристическому рюкзаку. А хозяйственным сумкам, казалось, не было числа. Видать, эта жрица любви весь свой скарб держала на вокзале и вообще жила по месту своей работы. И не одна – на самом большом фибровом чемодане, перевязанном белым шнуром, сидел белобрысенький мальчик лет шести-семи.
– Юра, в ружье! – скомандовала Джальсамина мальчонке и бесстыдно, при ребенке-то, пощупала бицепс на моей правой руке. – Жидковат. Значит, так, я возьму большой чемодан, рюкзак и эту сумку. Она потяжелей. А ты чемодан маленький и вторую сумку. Они полегче.
– Я мужчина и не позволю даме… – забормотал я, ничего не понимая. Зачем нам мальчик и куча вещей?
– Мужчина среди нас, оказывается, я! – перебила Джальсамина. – Хватит болтать, так мы и опоздаем. Понесли! Нам на вторую платформу. – И, легко подхватив свой тяжеленный груз, мощно двинула на перрон. – Мы с сыном едем к мужу. Он военный, служит в Ейске, – говорила она, не оборачиваясь.
Мы с Юрой бежали следом, стараясь не отставать, будто две собачонки – взрослая и щенок. Так, не сбавляя темпа, наша троица выскочила на перрон, подлетела к одному из вагонов, втащила вещи в купе и поставила на полку. Джальсамина протянула мне пять рублей: «Получай, ты заработал!» Тут я наконец все понял и с достоинством отвел ее руку.
– Я за помощь деньги не беру. Особенно с женщин и детей.
– Тогда ради чего ты затеял эти торги? – удивилась Джальсамина, вскинув тонкие, наверно выщипанные, брови. – Развел целый базар, набивал цену, поднял стоимость с трех до пяти.
– Хотел вам заплатить побольше. Ну что такое три рубля? Копейки! – бухнул я, спасаясь, и торопливо полез за деньгами в карман.
– Заплатить мне? Интересно за что? – насторожилась Джальсамина.
– За предоставленную честь! Поднести ваш багаж, чем я и воспользовался с удовольствием, – добавил я, продолжая изворачиваться и так и этак.
Пока я отсчитывал оговоренную сумму – трешник и две рублевки, – женщина обдумывала мои слова, а обдумав, покладисто согласилась:
– Ну, коли ты настаиваешь, мы возьмем. Сгодятся на такси. Я почему обратилась к тебе? На носильщика не хватало денег.
«Эх ты! Даже скатиться на дно и того сделать не сумел. Неудачник!» – беспощадно бичевал я себя, плетясь через вокзальную площадь.
Ночью я вышел во двор. Над домиком висел тоненький серп луны. В кустах жасмина горел светлячок, мощностью в несколько ватт. Он был женского пола, у этих существ горят только леди, мужчины внешне сдержанны, как и у людей, зато женщины сияют, точно крошечные лампы, сияла и эта светлячка, но сияла она ради другого, кого-то звала, а меня точно и не было – даже для насекомых! Что усугубляло мое одиночество. Я задрал голову к луне и завыл строками из Есенина:
А дальше почему-то в голову полезли тоже есенинские, но вполне оптимистические строки: «Шаганэ ты моя, Шаганэ!.. Полина!» Последнее было моей собственной добавкой, этот вопль вырвался сам собой и полетел к спутнице Земли, там, наверное, шлепнулся в лунную пыль. Потерпев окончательное поражение, я умолк и вернулся в дом. Ни ученый, ни опустившийся субъект из меня не получились, мне оставалось одно – пойти в педагоги.
Вернувшись в комнату, я извлек из-под кровати свой потертый чемодан, послуживший не одному поколению Северовых. Где-то в его недрах, в ворохе белья затерялся диплом, готовый сообщить каждому, явившему любопытство: радуйтесь, Нестор Петрович Северов наконец-таки получил звание учителя истории в средней школе, в средней, не выше того. Я его сунул на самое дно, сняв копию для аспирантуры. Вообще-то, он – диплом не простой, корочки с отличием. Сплошь «отлично», и только одно «хорошо», и оно – правильно, угадали! – по педагогике. Я не собирался мелочиться – тратить себя на школу – и в педагогический институт пошел лишь по одной причине: там, среди прочих, был свой исторический факультет, а я рвался в историки.
Моя комната теперь казалась убогой – стыдливая келья школьного учителя. Мухи и те остались только молодые, легкомысленные – опытные, с претензиями на комфорт покинули ее стены и теперь облетают за квартал, зная: здесь у них нет будущего.
Бывалому, приобретенному на барахолке туалетному столику уже не светит великолепная карьера – не быть ему на склоне лет внушительным письменным столом маститого ученого. А пока он служит пьедесталом для фотографии Лины.
