Я помню почти по минутам тот день, тогда и был сделан этот снимок. Мы отправились на берег Кубани, и с нами увязался мой еще недавний однокурсник Костя. Вот там, на фоне стремительной реки, ее мутных вод и пирамидальных тополей, он и сфотографировал Лину. Она улыбалась, степной ветерок трепал ее прическу. Снимок был слегка засвечен. Но причиной тому, казалось, было не ослепительное южное солнце, а открытая, счастливая Линина улыбка.
А сначала мне надлежало зайти за ней к ее тетке. Я в тот день устроил себе выходной и подошел к их подъезду за сорок минут до назначенного срока. И долго, убивая время, изнывая от нетерпения, околачивался на соседних улицах. Минуты ползли невыносимо медленно, растягиваясь, точно расплавленный воск, вдвое, втрое, а может, и в десять раз. Земля сегодня еле поворачивалась вокруг своей оси, и мне хотелось подтолкнуть ее ногами, как это делают эквилибристы, стоя на больших красочных шарах.
Секунда в секунду я нажал кнопку звонка. За дверью щелкнул замок, и передо мной предстала Лина, вышла сама, как подарок. За ее спиной, в глубине квартиры парадно били часы.
– А ты пунктуален! – одобрительно отметила Лина. – Как Людвиг Фейербах.
Она была в милом ситцевом халатике. Волосы влажно темнели, пахли хвоей. Кожей лица я чувствовал ее едва уловимое тепло. Я впал в умиление, словно она доверила мне самую сокровенную тайну.
– Пройди сюда. Я оденусь.
Волнуясь, я вошел в комнату. Напротив, в дверях, стоял мужчина.
– Нестор, – представился я, раскланиваясь, и с достоинством добавил: – Петрович.
Мне хотелось произвести на всех обитателей этой особенной квартиры солидное впечатление, как человека серьезного, более того, значительного.
Однако незнакомец оказался моим собственным отражением в трюмо. Больше в комнате никого не было.
– Давно не виделись, – сказал я себе с обескураженной усмешкой.
– Тебе не скучно? – спросила Лина из соседней комнаты, таинственно шурша там какими-то замечательными тканями, может нейлонами и шелками. – По-моему, ты разговариваешь сам с собой. Мы дома одни.
Наконец она выплыла ко мне, и я на мгновение усомнился: неужели я, Нестор Северов, сейчас пойду по городу, на глазах у восхищенных людей рядом с этой ослепительной девушкой. Затем себе возразил: «А почему бы и нет? Вот именно: я – Нестор Северов, без пяти минут аспирант! Черт возьми, истинно талантливому ученому и положена такая супруга, прекрасная, как Лина. И за чем дело? Сдам экзамен и женюсь. Заберу ее из станицы, пусть работает в городской школе».
Внизу, в подъезде, мы встретили дородную даму в шляпке и несколько старомодном длинном платье. Я узнал примадонну из театра музыкальной комедии – бессменную Сильву и Марицу.
– Тетя, знакомься: тот самый Нестор Северов! Как все говорят, будущий академик. – Вот так она тогда сказала, а я, болван, принял ее слова за чистую монету.
– Но к этому времени вам следует прибавить в росте. Сантиметров этак на тридцать, тридцать пять. Нарастить грудь и плечи. Заматереть! Академик, юноша, внушителен, точно оперный бас! – заключила примадонна, меряя меня взглядом на манер портнихи.
– Тетя, вспомни, каким был Наполеон. Наверное, не выше Нестора, ну разве что полней, но поправимо и это. Он женится, и его откормят не хуже Наполеона, – заступилась Лина, несомненно мысленно смеясь надо мной, считая меня полным ничтожеством.
Но примадонна, видать, не любила проигрывать, в спину нам донеслось:
– Ваш Наполеон ни в жизнь бы не взял верхнее «до»! Как ни старался. Вот так-то!
Но теперь-то мне известна подлинная цена ее улыбке и ее словам. И я убрал фото в ящик стола. Подумал и перевернул вниз лицом. Незачем себя терзать каждый раз, когда лезешь в стол.
Что ж, пусть Лина упивается своей аспирантурой. Она это заслужила, иначе бы ее не взял Волосюк. «А я, червь ничтожный, буду каждый день ползать в школу и мучить себя и детей», – подумал я с мазохистским налетом.
В школе меня непременно наградят кличкой. Вероятно, нарекут «рыжим». Постепенно мной овладело веселье самоубийцы.
А ночью мне приснилось, будто я и впрямь решил повеситься на крючке. (Как же я не догадался раньше, в яви, это же коронный номер неудачника: яд, петля и харакири.) И будто бы в моем кармане лежало письмо, короткое и всепрощающее, но должное вызвать горькое раскаяние у Лины и Волосюка. Причем я был не один – в компании таких же висельников из шести мужчин, словно нас собрали на особый сеанс. И вот мы стоим в спортивном зале, рядом со шведской стенкой и, задрав подбородки к потолку, разглядываем стальной крюк, предназначенный для гимнастического каната, но сейчас он гол, гостеприимно ждет нашей веревки.
– Ну, учитель, учи, как пользоваться этой штуковиной. Мы все в первый раз и, надо полагать, последний, – торжественно предлагает один из моих товарищей по суициду.
– Учитель-мучитель, – печально шутит второй.
Мне уже откуда-то известно: они – мой класс, а я – их учитель. И я начинаю урок:
