– Крюк – одно из великих изобретений дерзновенной человеческой мысли наряду с колесом и порохом. Он состоит из стержня и собственно изогнутого жала. Именно за него покидающий этот бренный мир и цепляет свою веревку. Или прочный шнур, что кому больше по вкусу. Вот и все на сегодня, а может, и навсегда. Я тоже новичок, у меня дебют, как и у вас.
– И это действительно все? А я-то думал, – разочарованно тянет третий. – А мне сказали: «Нестор Петрович вам покажет все. Он – дока!» – передразнивает он кого-то, неизвестного мне. – И показали! Спасибо!
– Нестор Петрович! Вешаться так вешаться, не вешаться так не вешаться, нечего разводить бодягу, – раздражается четвертый, тучный мужчина…
У самого нет шеи – голова лежит прямо на плечах, как шар. Тройной подбородок сразу перетекает в грудь. «Да и какой крюк выдержит эту тушу?» – спрашиваю я себя.
Их бесцеремонность меня уже коробит. Я для них всего лишь школьный учитель – и какой со мной разговор? – а будь я хотя бы для начала аспирантом, они бы мне пели хвалебные гимны. И пятый, подтверждая мой невеселый вывод, начинает капризничать:
– Нестор Петрович, мне не нравится этот крюк, какой-то он несовременный. Я вешаться на таком не намерен. Хочу модный крюк!
В это время кто-то пробежал за окном и на ходу громогласно известил:
– В универмаге выбросили импортные электробритвы!
Толкаясь и пыхтя, мои ученики вываливаются вон из зала. «Вернитесь! Урок еще не закончен!» – кричу я истошно и, обгоняя собственные вопли и свой класс, первым влетаю в универмаг.
– Только что взяли последнюю, – говорит продавец, опережая мой вопрос.
– Безобразие! Дайте жалобную книгу! – требует жирный самоубийца.
Продавец насмешливо подмигивает и превращается в Лину. Рядом с ней, будто материализовавшись из воздуха, возник обескураженный Волосюк.
– Да, да, Нестор Северов, уже все продано. Так получилось. Постфактум и де-факто, так сказать, – тяжко вздыхает профессор.
– Ладно, я привык, можете измываться, – иронически улыбаюсь я.
С этой же иронической улыбкой я проснулся, умылся, поел и вышел на улицу.
– Дядя Нестор! – зовет пятилетний сосед Федяша и машет ручонкой.
Я осторожно машу ему в ответ, стараясь не расплескать свою улыбку. Она пока мое единственное утешение и защита.
– Алло, Северов!
Это подал голос отставник Маркин. Он за своей оградой копается в земле. Отставник – карапуз; не представляю, как его слушался целый полк. Во всяком случае, я почти такого же роста и поэтому испытываю к нему нечто похожее на родственное чувство. Маркин жмурится на солнце, поправляет завязанный на голове носовой платок. Узлы платка торчат, будто рожки. Ни дать ни взять – толстый добродушный черт.
– Как поживают шахматишки?
Маркин намекает на очередную партию. Предыдущую он проиграл с треском и не успокоится до тех пор, пока не возьмет реванш.
– Так как же? Может, сегодня?
Если раскрою рот, пропадет улыбка. Я в затруднительном положении. И все же мои губы с великим трудом разжимаются, образуя узкую щель, и я из себя выдавливаю:
– Сегодня я буду занят.
Покуда Маркин вникает в мой ответ, ищет в нем потаенный смысл, я бережно несу улыбку дальше по нашему переулку. Возле третьей по счету калитки старик Ипполитыч выговаривает прохожему.
– Вот вы! Проходите и не здороваетесь? – укоряет он мужчину в светло-сером костюме.
– Но мы ведь незнакомы, абсолютно! – озадаченно оправдывается мужчина. – Я не знаю вас, вы – меня.
– Это всего лишь формальности. Главное: мы все люди. Один биологический вид. Человек сапиенс! И следовательно, родня!
Старику уже за девяносто. В хорошую погоду его близкие выносят за калитку стул, и дед, накрыв колени легким одеялом, сидит на улице и здоровается с каждым прохожим. Это его последняя работа, ее он себе назначил сам. Мое спасение – он сейчас занят, и я проношу мимо свою спасительную улыбку.
Так с улыбкой, наверно кажущейся со стороны идиотской, я и вхожу в приемную гороно. Она оповещает и секретаршу, и всех ожидающих приема: «Ну, братцы-педагоги, радуйтесь! В вашем полку прибыло!»
– Видимо, вы из тех, кого считают везунками, – сказал заведующий гороно, когда подошла моя очередь. Я думал, он издевается надо мной, а он продолжал: – Вакансий у нас ноль! В городе переизбыток педагогов, безработные занимают очередь. Ждут! Но вам повезло. Сегодня в двенадцатую вечернюю школу потребовали историка. Срочно! Вечером на первые уроки.
И это он называет везением? Да мне безразлично, где коптить небо – в городской школе или сельской, в обычной дневной или вечерней. Стоп! Сегодня ночью у меня уже были взрослые ученики – шутница-судьба не промахнулась, сон оказался в руку!
А завгороно повел речь о задачах учителя. Наверно, так было положено – наставлять новичков. Он уткнулся взглядом в письменный стол и монотонно бубнил прописные истины, словно размазывал по тарелке невкусную жидкую кашу, так малыш оттягивает начало малоприятной трапезы.
– В общем, педагогика требует к себе добросовестного отношения. Так-с, что еще? Ребятишек нужно любить. В вечерней особенные ребятишки.
