Молча обливаясь слезами, с телеграммой в руке, она заметила вдруг детское лицо, которое в упор смотрело на нее из темноты. Алексис. Сколько она уже так стоит, пристально глядя на нее? Девочка поняла: случилось нечто ужасное, – но не осмеливалась подойти к сестре. Эдвина протянула к ней руки, и Алексис догадалась – Филиппа больше нет. Очень долго они стояли в коридоре, обнявшись. Потом Эдвина осушила слезы и отвела Алексис к себе в спальню. Они легли вместе и, прижавшись друг к другу, словно заблудившиеся в лесу дети, пролежали так до самого утра.
– Алло, алло! – Эдвине приходилось кричать. Слышимость была отвратительная, но она должна была дозвониться. Пришлось ждать два дня, пока Джордж доберется до кампуса после Дня благодарения. Наконец на том конце провода, в трех тысячах миль, кто-то ответил. – Будьте добры, мистера Уинфилда!
Время шло: кто-то побежал за Джорджем, – наконец в трубке послышался голос брата.
– Алло! – В трубке была тишина, и он решил, что их просто разъединили, но Эдвина не решилась заговорить сразу: было очень тяжело сообщать брату такое… Но ей было страшно представить, каким ударом было бы для него получить телеграмму. А письмо придет только через несколько дней. Джордж имел право знать, как узнали младшие… они плакали целыми днями. Снова эти слезы! Пять лет назад они уже оплакивали тех, кого любили.
– Джордж, это Эдвина, слышишь меня?
Он едва различал ее голос сквозь треск помех.
– Да! Что-то случилось?
Язык ей не повиновался. Душили слезы. Наверное, зря она ему позвонила.
– Филипп… – Она могла бы не продолжать, он понял все: кровь застыла в его жилах. – Два дня назад мы получили телеграмму, – выдавила она сквозь рыдания. – Убит… во Франции… – Ей вдруг показалось важным сообщить ему подробности. – Пал смертью храбрых…
Больше ничего сказать она не смогла. А дети стояли на лестнице и смотрели на нее.
– Я немедленно еду домой, – решительно воскликнул Джордж, чувствуя, как по щекам текут слезы.
Теперь они оба плакали. Алексис медленно пошла наверх, туда, куда не заходила уже давно. Ей хотелось побыть одной, подумать о старшем брате.
– Джордж, – попыталась возразить Эдвина, – это вовсе не обязательно… мы справимся…
Она говорила и сама не верила в свои слова.
– Я тебя люблю… – Джордж плакал, уже не стесняясь своих слез, думая о Филиппе и Эдвине, обо всех. Как несправедливо! Эдвина была права: не следовало его отпускать. Слишком поздно он это понял. – Я буду дома через четыре дня.
– Джордж, может, не надо… Как же учеба?
– Все, пока. Привет малышне.
В трубке раздались гудки, а Эдвина, тяжело вздохнув, все сидела, сжимая ее в руках. Бедный мальчик! Как же она не сумела его удержать…
На ступеньке лестницы сидели Фанни и Тедди и тихо плакали. Она обняла малышей и хотела было развести по комнатам, но это оказалось невозможным, и в эту ночь они легли все вместе. За Алексис Эдвина не беспокоилась: где находится сестра, она знала и понимала, что ей нужно побыть одной. Так или иначе, каждый из них сейчас думал о Филиппе.
В ту ночь они допоздна не спали и говорили о нем: вспоминали, как любили его, каким он был высоким и красивым, добрым и серьезным, ответственным и воспитанным, какое любящее сердце у него было. Эдвина могла бы привести бесконечный список его достоинств, и сердце у нее разрывалось при мысли, что Филиппа больше нет.
Обнимая малышей в своей постели, Эдвина вдруг представила, будто они снова в спасательной шлюпке – испуганные, одинокие, – и жмутся друг к другу среди бурных волн, не зная, выживут ли, увидятся ли с остальными. Только на этот раз она знала, что эта разлука – навеки.
Прошло четыре долгих печальных дня, наполненных слезами, беспомощным гневом и ожиданием приезда Джорджа. И с его приездом дом и вправду ожил. Джордж носился вверх-вниз по лестнице, хлопал дверьми, вихрем врывался в кухню. Эдвина невольно улыбалась, просто наблюдая за ним, а, когда малыши уже спали наверху в своих кроватках, призналась:
– Я рада, что ты приехал. Здесь так одиноко без него. Вдруг все стало… по-другому, ведь я знаю, что его… больше нет, что он никогда не вернется. Я даже не могу заставить себя зайти в его комнату.
Джордж понял. Он и сам с трудом сдерживал слезы, но приказал себе держаться.
– Как странно, правда? Как будто он жив… где-то далеко… И я жду, что вот сейчас он войдет. Только ведь он не вернется, правда? Или, может быть, а?..
Она покачала головой, не переставая думать о Филиппе. Как серьезно он относился ко всему, чем занимался! На него всегда можно было положиться, и он так здорово помогал ей с детьми.
– Вот так же я вспоминала про маму и папу… про Чарлза, – призналась Эдвина. – Убеждала себя, что однажды они все-таки вернутся, но чуда не случилось…
– Наверное, я тогда не слишком хорошо осознавал происходящее, – тихо сказал Джордж, который начинал лучше понимать сестру. – Как же ты смогла это пережить: гибель родителей, Чарлза и все остальное. Ты ведь никогда никого не замечала… я имею в виду, после него.
