«В машине слишком жарко», «Открой окно», «Его надо покормить», «Нет, не надо», «Выключи кондиционер», «Дай ему соску», «Приглуши радио», «Ты слишком гонишь» – вся поездка сущий стресс. К тому времени, когда мы прибыли на праздник среднего класса национального наследия – «Пикник плюшевых мишек» (один только вход стоил двадцать фунтов), нам уже хотелось убить друг друга.
Весь парк был увешан пастельными флагами и воздушными шариками. Шарики покачивались на ветру, подманивая младенцев, которые тянулись их схватить. Все друзья Хелен обогнали нас по части родительского опыта. Мы – новички. Они проводят большую часть времени, болтая о потомстве, главным образом о том, насколько их чада развитые и каких вех в развитии достигли на месяцы раньше положенного. Нам нечего привнести в разговор, остается только делать изумленные лица и – в моем случае – стараться не выдать скуку. Я бы лучше посидел дома с Хелен и Себом, но я знаю, как она любит такие мероприятия.
Все растянулись на траве, и каждый распаковывает коробки и корзины с привезенной снедью. Как же сильно отличаются нынешние пикники от тех, какие устраивали, когда я был ребенком! Я когда-то любил настоящие пикники с сухомяткой на побережье или в парке: сидишь на траве, поглощаешь отсыревшие булки с сосисками и раздавленные сэндвичи с ветчиной на (господи упаси!) белом хлебе, потом жадно набрасываешься на чипсы из пачки с Космогонщиком и шоколадные батончики «Трио». Запиваешь все – разумеется! – сладкой шипучкой. Есть все это всегда было приятнее на открытом воздухе. После мама суетилась, собирая мусор.
Сегодня – сплошь морковные палочки, ржаная пита, хумус, ломтики огурца (серьезно, ну какой ребенок с удовольствием ест ломтики огурца?) и смузи – и все в военном порядке разложено по отделениям в лотках с притирающимися крышками. Я глазам не могу поверить. Я едва-едва заставляю себя одеться и преодолеть хотя бы еще день, а у этих людей есть время, чтобы вырезать фигурки из огурцов и помидоров для своих трехлеток.
К счастью, Себ так наплакался в машине по пути в парк, что крепко спит в коляске и дает нам с Хелен спокойно съесть ланч. Ну, я говорю «ланч», ведь времени четверть двенадцатого, а прием пищи считается ланчем, если встали без двадцати шесть. Пока я спешно заталкиваю в себя сэндвичи, пребывая в постоянном напряжении, что покой в любую минуту нарушит детский крик, одна маленькая девочка из нашей группы начинает вдруг капризничать, ей ведь слишком жарко на солнцепеке. Ей года четыре, у нее длинные светлые волосы, и одета она в розовое летнее платьице. Она не проказничает, ей просто скучно.
– Изабелла! Да бога ради! Сейчас же сядь и перестань путаться под ногами! – вопит ее мать, коллега Хелен.
– Я не путаюсь, мама! – рыдает девчушка, сжимая ручонкой заднюю лапу плюшевого кролика.
– Все остальные пытаются спокойно поесть, поэтому перестань вести себя как ребенок и сядь! – рявкает мамаша.
Господи Иисусе, может, она все-таки успокоится?
Девчушка стояла там совсем одна, явно расстроенная, и я подумал… зачем так себя вести?
Порывшись в сумке с подгузниками, я достал блокнот и ручки – я везде их с собой вожу, они для меня утешение, как игрушка для ребенка.
– У тебя очень симпатичный кролик, – говорю я Изабелле. – Давай его нарисуем?
– Это же девочка! – заявляет Изабелла так, словно это совершенно очевидно по светло-серой искусственной шкурке.
– Ну, конечно, девочка! – соглашаюсь я. – Давай нарисуем ей красивый розовый бант на голове?
Изабелла с восторгом кивает, и я принимаюсь за дело. Набросать кролика нетрудно, и это на четверть часа занимает девчушку. Пририсовав собственноручно кролику (которого она назвала «Сьюзи») платье и бант, она гордо скачет хвастаться мамочке.
– О деточка! Ты такая умница! – воркует мать, обнимая превратившуюся в ангелочка девчушку. – Джейми тебе помогал?
– Да! Он нарисовал уши! – провозглашает она гордо.
Все смеются.
– Как у тебя это получается, Джейми? – спрашивает мать, делая меня центром внимания, что мне неприятно.
– Я учитель рисования в местной средней школе.
– Ты впустую там себя растрачиваешь, – говорит ее муж. – У тебя талант. Ты не думал о коммерческой иллюстрации? Ты заработал бы состояние. Гораздо больше, чем сейчас, и за гораздо меньшую работу…
– Я ему все советую, а он не хочет! – вмешивается Хелен.
– Спасибо, мне нравится то, чем я занимаюсь, – говорю я, обращаясь ко всем разом.
– Бээ, не знаю, как ты это выносишь, – вставляет тип в огромной соломенной шляпе, ненужной и нелепой разом. – Дети орут, вопят день напролет…
– Им от одиннадцати до восемнадцати, так что они на самом деле не слишком-то вопят, – объясняю я.
– А, ну да. Это просто не очень… сам понимаешь… чисто… а? – не унимается он.
– Чисто?
– Ну, это очень достойно, и самоотверженно, и все такое, – продолжает он. – Но ведь у тебя там никакого карьерного роста, и денег ты не зарабатываешь, так?
– При чем тут самоотверженность? Я ведь многое от этого получаю, – раздраженно откликаюсь я.
И почему люди думают, что можно говорить подобные вещи? Я никогда бы, черт побери, не стал так грубить.
